Главная Случайная страница


Категории:

ДомЗдоровьеЗоологияИнформатикаИскусствоИскусствоКомпьютерыКулинарияМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОбразованиеПедагогикаПитомцыПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРазноеРелигияСоциологияСпортСтатистикаТранспортФизикаФилософияФинансыХимияХоббиЭкологияЭкономикаЭлектроника






В дверях показывается старый хромой сержант. Он одет в ветхую, но аккуратно заштопанную и чистую форму. На мундире – солдатские награды, нашивки.

ХРОНИКИ ЗАБЫТОГО ОСТРОВА

антиисторические арабески в двух частях

 

 

Действующие лица:

 

КАПИТАН БАНПАРТОВ – командир инвалидной команды, комендант острова;

КУЗЬМИЧ – одноногий отставной сержант;

ЕВФРОСИНЬЯ НИКИТИШНА – дочь местного священника;

ГЕНЕРАЛ ЛАНСКОЙ – сотоварищ Банпартова по прежней службе;

КУХАРКА.

 

 

Часть первая

 

Действие происходит в простой крестьянской избе. Интерьер предельно скудный: стол, несколько лавок... Значительную часть помещения занимает выбеленная печь. В углу, рядом с иконами, на стене что-то висит. Но это «что-то» до поры затянуто холстом. За дощатым столом, на котором видна табакерка, сидит капитан Банпартов. Он в офицерском мундире с эполетами. При свете лучины капитан стучит костяшками счётов, сверяется с записями, потом заносит свои вычисления в тетрадь. За окошком то и дело гремит гром, слышны порывы ветра и звуки ливня.

 

БАНПАРТОВ (с лёгким акцентом). Так, так… Попорчено мышами десять четвертей овса на четыре рубля с гривною… Убыток, стало быть, заносим в левый столбец… В нижнем амбаре, по небрежению, от талой воды замочено ржи тридцать восемь пуд…

(качает головой)

Да разве ж разумно было в эдакой низине амбар возводить? Не я ли толковал приказным, что по весне зальёт его?.. Да только кто отставного капитана послушает!.. Им бы тяп-ляп, а об казённой пользе и кручины нету…

(долго и неумело упражняется на счётах)

Ой-ля-ля! Двадцать пять целковых – без аллегориев! Сие – туда же, в левый… Побито молью пять вицмундиров зелёного сукна – на тридцать пять рублей и пятьдесят копеек. Пишем… Злонамеренно украдено мужиками при доставке провианта на остров: сухарей два мешка да солонины кадка, недельный порцион всей инвалидной команды... На один рубль и двадцать копеек ассигнациями по нынешним ценам. Заносим… Так, пошло на довольствие гарнизона: хлеба – семь мер, масла постного – одна бутыль с четвертью, проса – два пуда и десять фунтов, сыра – одна голова…

(пренебрежительно сплёвывает)

И сию глину непотребную здесь сыром обзывают!.. Сыр!.. Сыр – это… Моцарелла – вот это сыр… Пармезан – тоже сыр… Даже эмменталь – и то сыр… А тут… Глина – она глина и есть…

(подбивает итог)

Что имеем? Мда-а… Изрядная сумма, однако, выходит… Шестьдесят шесть рублей с гривною… Нет, не то… Шестьдесят пять целковых чистого убытку… Опять не сходится… Так, десяток сюда ушёл, плюс полтина, да ещё рубль и двадцать…

Эге! Об сене-то запамятовал! Сено-то кухаркина коза потравила – это ж ещё пятиалтынный накинуть… Стало быть, вкупе – шестьдесят четыре рубля девяносто копеек… Чёрт! А куда еще рубль с полтиною девался?..

(в отчаянии бросает на пол тетрадку, отшвыривает перо)

Ах, ты, счетоводство тартарное!.. Помру я через него на этом треклятом острове – без всяческих аллегориев говорю! Помру – и поминай как звали капитана Банпартова… И схоронят меня не в фамильном склепе близ любезного сердцу Аяччо, а на русском деревенском погосте под простым крестом берёзовым… И благо ещё, ежели возьмут себе труд начертать: «Покоится на сём месте инфантерии капитан Банпартов Николай, сын Карлов. По своему произволу вступивши в русскую службу, оный муж прошёл три кампании и выслужил себе штаб-офицерский чин, пенсион да награду, орден Святого Владимира четвертой степени с бантом»…

(оглядывается на окошко, за которым раздаются раскаты грома)

Эка, сквозануло! Ни дать ни взять единорог шестифунтовый… Бородино!.. Аустерлиц!.. Да-а… И никто не всплакнёт над одинокой сей могилкой… Разве что кто-нибудь из моих двадцати шести инвалидов: Кузьмич, ординарец верный, да Болотов сержант… А может, и Жозефинка слезу уронит, а? Она, ну, то бишь, Евфросинья Никитишна, поповская-то дочка – особа весьма чувствительная… Бывает, серчает, когда я её Жозефинкою дразню – а больше, кажется, ей попрекать меня и нету резонов… Ну, может, разве тем, что третий год хожу к ним в дом, а присвататься боюсь… Под Красным со своими молодцами в штыковую бросался – не трусил, под Лейпцигом на узурпаторские батареи летел – не робел, а тут…

(критически рассматривает себя в осколке зеркала)

Да и то молвить: по летам уж не молод, оконтужен да исстрелян в войнах не единожды, в походах потрачен довольно… Как бы того… Как бы насмешки надо мною она не учинила…

(задумывается)

Хотя, по глаголу истины, и Евфросинья Никитишна особа уже нарочитого возраста… Да и знаки комплиментарные мне не единожды самолично подавала… То взглянет эдак, то вздохнёт пречувствительно… Но нет! Без аллегориев: по мне сподобней с полуротой егерей редут вражеский приступом взять, чем в поповский дом сватов засылать!..

 

Капитан резко встаёт, нервно шагает по избе. Несколько раз он останавливается у завешенного холстом предмета, протягивает руку, чтобы сорвать ткань, но что-то не даёт ему сделать это. Поборов искушение, капитан берёт со стола табакерку, хочет понюхать табаку, но замирает, словно заворожённый портретом на крышке.

 

БАНПАРТОВ. А ведь и бывало – брал редуты-то!.. Батареи цельные захватывал – со всей прислугой и амуницией!.. Под Остроленкой не мои ли ребята поимели лакомый случай на неприятельские флеши наскочить? Шесть пушек взяли да штандарт с орлом в придачу… Не про иной какой, про наш полк государь тогда сказал светлейшему: «Нет фасонистей русских егерей: они и в рукопашной не выдадут, и в шинке не уронят военной вытяжки!»

(ставит табакерку на место, берёт в руки стакан)

Славно сказано: не уронят вытяжки!.. Да только долгонько я к водке русской привыкнуть не мог, ей-ей, мутило спервоначалу… Дело понятное, водка – не мускат, не шабертен… Да только зимою на марше или там, положим, на бивуаке, когда мокрый или зазяб – как без водки российскому солдату?.. Бывало, выпьешь мерку, а то и две, встанешь эдак пред фрунтом… А солдаты уж знают: сейчас, шепчутся, командир «болтень» читать станет. Извольте, сударики, бюллетень так бюллетень, он в ремесле военном надобность не из последних…

(делает вид, что разворачивает перед собой свиток)

«Солдаты, единокровные дети мои! В сей решительный для отечества час, государь призвал нас под боевые штандарты, дабы узреть усердие лучших полков своих. Не посрамим же знамён егерских, окроплённых кровию командиров наших и осенённых славою побед суворовских походов! Противник крепок, но и мы могучи - чрез любовь свою к престолу и чрез веру православную…»

(вертит в руках стакан)

Ну а после бюллетеня, известно: по чарке водки каждому солдату, барабаны - бей марш-поход, штыки примкнуть!..

(внезапно осекается, осознав, где находится)

А теперь что я? Без аллегориев: хуже торгаша лабазного… Корсиканский дворянин, российский офицер, а дослуживаю свой срок на забытом богом острове. Считаю запасённую для армии пшеницу, воюю с крысами да бранюсь с кухаркой за каждый фунт рыбы для своих инвалидов… Тьфу! Впору шлафрок надевать, да на печку лезть – раны прежние греть…

(внимательно рассматривает стакан. Это наводит его на определённые мысли)

Кузьмич!

(молчание)

Кузьмич, а, Кузьмич! Аль оглох?

 

Оба хохочут. Кузьмич уходит.

 

БАНПАРТОВ (вслед уходящему). И на пристани, на пристани проверь, чтоб маяк горел исправно!.. За генерала опасаюсь, погода-то, ей-ей!..

Не без гордости перечитывает написанное снова и снова, шевелит губами и жестикулирует. В это время в комнату незаметно для капитана входит поповна. Она тихо подкрадывается к Банпартову и ладонями закрывает ему глаза.

 

ПОПОВНА. Ау! Вот и не догадаетесь, кто это…

 

БАНПАРТОВ (поспешно складывая листок). Любезная Жозе…, то бишь, Евфросинья Никитишна! Да как ваши ручки не признать, побойтесь бога!..

 

ПОПОВНА (убирает руки и надувает губки). Ах, опять вы, Николас, имя бога всуе поминаете…

(крестится на иконы)

Вот ужо будет вам на том свете! Вот увидите… А всё же не признали спервоначалу, сознайтесь, дорогой капитан! Так заняты были мечтами воображения, что и не услыхали, как я вошла…

 

БАНПАРТОВ. Помилуйте! Какими мечтами? Рапортную ведомость начальство затребовало, вот сижу, считаю… Сами извольте взглянуть, премилая Евфросинья Никитишна: изъяны и убытки заношу в сей столбец, а прибыток напротив – в этот…

 

Демонстрирует ей тетрадку.

ПОПОВНА. А стихотворства пиитические в который столбец вносите?..

 

БАНПАРТОВ. О чём вы, великодушнейшая Ефросинья Никитишна? Вот вам крест святой!..

 

Выбегает вслед за Кузьмичом. Поповна остаётся в помещении одна. Второпях или сослепу, она встаёт на колени не перед иконами, а перед завешенным холстиной предметом. Поповна истово крестится и кладёт земные поклоны.

 

Затемнение. Конец первой части.

 

Часть вторая

 

Утро следующего дня. Та же изба, сквозь щели пробивается солнце. Очевидно, что буря утихла. На лавке, укрытый тряпьём, спит Ланской. Его мокрый мундир сушится у печки. Рядом с лавкой генеральский сон караулит Кузьмич.

 

КУЗЬМИЧ (заметив, что генерал зашевелился). Изволили чёли проснуться, васятство? Здравия желаю, инвалид гарнизонной команды отставной барабанный старшина Ивакин!..

 

Ланской медленно садится на лавке, вертит всклоченной головой.

 

ГЕНЕРАЛ. А-а, служивый… Здорово, здорово… Это что?.. Это где я?..

 

КУЗЬМИЧ. Ась? А-а… На нашем острову, васятство! Изволили прибыть вчерась ввечеру, да малость с погодой не угадали… Разрешите доложить: раскроило ваш баркас вчистую. Едва из воды вас выхватить успели. Слава богу, Егорыч… Виноват, вахмистр Соловейко, плавает преизрядно – так он до трёх разов за васятством в самые пучины нырял.

 

ГЕНЕРАЛ (рассеянно озираясь). Мон дью!.. В самом деле?..

 

КУЗЬМИЧ. Истинный крест! Но бог, видать, есть, взмиловался он, услыхал молитвы наши…

 

ГЕНЕРАЛ (по-прежнему вполуха слушая сержанта). Ну и как-с?.. Достал?..

 

КУЗЬМИЧ. Кого, виноват?..

 

ГЕНЕРАЛ. Ну, этого… За коим в пучины…

 

КУЗЬМИЧ. Вас, чёли? Так точно, вот он вы изволите сидеть, васятство – живёхонек, здоровёхонек… Сей момент чаю вам излажу, будете крепче прежнего!.. У нас как говаривают: половину самовара выпьешь – гусариком скачешь, а полный осилишь – драгунским полковником следуешь…

(доверительно)

Вам, васятство, может, опростаться надобно или там поблевать – так лоханка вон она, у порога…

(собирается уходить)

 

ГЕНЕРАЛ. Ну-ка, служивый, постой-ка… Что это у тебя на щеке?

 

КУЗЬМИЧ (трогает щёку). Это, чёли? А-а, это чирьяк, васятство!.. Он по обыкновению от сырости али с постной жизни по весне заводится…

 

ГЕНЕРАЛ. Чем пользуешь?

 

КУЗЬМИЧ. Известное дело, по-солдатски: картошку сырую жуёшь, да на то место прилепливаешь… Ажни и другой способ имеется. Бабы советуют, васятство, мол, коровьей мочой самое верное… Только я не верю, а лучше сказать — брезговаю…

 

ГЕНЕРАЛ. И думать не моги!.. Что за бредни! Мочой!.. Анисовая вытяжка для того аптекарями выдумана… Намакиваешь ею корпию хорошенько – и прикладываешь к чирию до пяти раз в день… Понял? Ну, всё, ступай, ступай…

 

В комнату входит Кузьмич.

КУЗЬМИЧ. Разрешите взойти, ваше благородие? Ох, и зябко ж на дворе, мочи нет…

 

БАНПАРТОВ (бесцветным голосом). Зябко, говоришь?.. А ветер что?.. Стих ветер?..

 

КУЗЬМИЧ. Ветру как не бывало, Николай Карлыч… Вода – ну чистое зеркало!.. Капля не ворохнётся, лишь рыбёшка какая мелкая иной раз взыграет хвостом… Чудно…

 

БАНПАРТОВ. Что чудно, Кузьмич?..

 

КУЗЬМИЧ. Да всё чудно, ваше благородие… Намедни ещё форменная буря ревела, а ныне вся натура словно заново родилась… Тихо, аки в раю… Давеча только егосятство нам про анисовые капли толковали да анекдоты рассказывали, а теперь – словно и не бывало никого… Надолго только ли?..

 

БАНПАРТОВ. Возьми терпение, Кузьмич… Генерал проспится – снова рапортованием займёмся. Такой содом настанет!..

 

КУЗЬМИЧ. Бог с вами, Николай Карлыч!.. Егосятство-то уж час тому, как отбыть изволили… Я мнил, вам известно…

 

БАНПАРТОВ (встаёт с поленом в руке). Как так отбыл?.. Куда отбыл?.. Когда?..

 

КУЗЬМИЧ. Говорю, час уж с четвертью… Баркас, как и велено было, я ещё ввечеру приготовил, грамотки ваши сургучом опечатал и чин по чину егосятству утром передал…

 

БАНПАРТОВ. Чёрт, какая непочтительность вышла!.. Вообразит ещё, что я намеренно оказал небрежение… Обо мне он не справлялся?

 

КУЗЬМИЧ. Никак нет… Спешили они шибко… Так спешили, что салоп с капором на пристани впопыхах оставили…

 

БАНПАРТОВ. Что за чепуха?.. Какая нужда генералу в женском салопе?..

 

КУЗЬМИЧ. Так это ж, ваше благородие, не генеральский салоп-то…

 

БАНПАРТОВ. А чей тогда, позволь спросить?..

 

КУЗЬМИЧ. Знамо дело, чей… Поповны… Евфросиньи Никитишны…

 

ХРОНИКИ ЗАБЫТОГО ОСТРОВА

антиисторические арабески в двух частях

 

 

Действующие лица:

 

КАПИТАН БАНПАРТОВ – командир инвалидной команды, комендант острова;

КУЗЬМИЧ – одноногий отставной сержант;

ЕВФРОСИНЬЯ НИКИТИШНА – дочь местного священника;

ГЕНЕРАЛ ЛАНСКОЙ – сотоварищ Банпартова по прежней службе;

КУХАРКА.

 

 

Часть первая

 

Действие происходит в простой крестьянской избе. Интерьер предельно скудный: стол, несколько лавок... Значительную часть помещения занимает выбеленная печь. В углу, рядом с иконами, на стене что-то висит. Но это «что-то» до поры затянуто холстом. За дощатым столом, на котором видна табакерка, сидит капитан Банпартов. Он в офицерском мундире с эполетами. При свете лучины капитан стучит костяшками счётов, сверяется с записями, потом заносит свои вычисления в тетрадь. За окошком то и дело гремит гром, слышны порывы ветра и звуки ливня.

 

БАНПАРТОВ (с лёгким акцентом). Так, так… Попорчено мышами десять четвертей овса на четыре рубля с гривною… Убыток, стало быть, заносим в левый столбец… В нижнем амбаре, по небрежению, от талой воды замочено ржи тридцать восемь пуд…

(качает головой)

Да разве ж разумно было в эдакой низине амбар возводить? Не я ли толковал приказным, что по весне зальёт его?.. Да только кто отставного капитана послушает!.. Им бы тяп-ляп, а об казённой пользе и кручины нету…

(долго и неумело упражняется на счётах)

Ой-ля-ля! Двадцать пять целковых – без аллегориев! Сие – туда же, в левый… Побито молью пять вицмундиров зелёного сукна – на тридцать пять рублей и пятьдесят копеек. Пишем… Злонамеренно украдено мужиками при доставке провианта на остров: сухарей два мешка да солонины кадка, недельный порцион всей инвалидной команды... На один рубль и двадцать копеек ассигнациями по нынешним ценам. Заносим… Так, пошло на довольствие гарнизона: хлеба – семь мер, масла постного – одна бутыль с четвертью, проса – два пуда и десять фунтов, сыра – одна голова…

(пренебрежительно сплёвывает)

И сию глину непотребную здесь сыром обзывают!.. Сыр!.. Сыр – это… Моцарелла – вот это сыр… Пармезан – тоже сыр… Даже эмменталь – и то сыр… А тут… Глина – она глина и есть…

(подбивает итог)

Что имеем? Мда-а… Изрядная сумма, однако, выходит… Шестьдесят шесть рублей с гривною… Нет, не то… Шестьдесят пять целковых чистого убытку… Опять не сходится… Так, десяток сюда ушёл, плюс полтина, да ещё рубль и двадцать…

Эге! Об сене-то запамятовал! Сено-то кухаркина коза потравила – это ж ещё пятиалтынный накинуть… Стало быть, вкупе – шестьдесят четыре рубля девяносто копеек… Чёрт! А куда еще рубль с полтиною девался?..

(в отчаянии бросает на пол тетрадку, отшвыривает перо)

Ах, ты, счетоводство тартарное!.. Помру я через него на этом треклятом острове – без всяческих аллегориев говорю! Помру – и поминай как звали капитана Банпартова… И схоронят меня не в фамильном склепе близ любезного сердцу Аяччо, а на русском деревенском погосте под простым крестом берёзовым… И благо ещё, ежели возьмут себе труд начертать: «Покоится на сём месте инфантерии капитан Банпартов Николай, сын Карлов. По своему произволу вступивши в русскую службу, оный муж прошёл три кампании и выслужил себе штаб-офицерский чин, пенсион да награду, орден Святого Владимира четвертой степени с бантом»…

(оглядывается на окошко, за которым раздаются раскаты грома)

Эка, сквозануло! Ни дать ни взять единорог шестифунтовый… Бородино!.. Аустерлиц!.. Да-а… И никто не всплакнёт над одинокой сей могилкой… Разве что кто-нибудь из моих двадцати шести инвалидов: Кузьмич, ординарец верный, да Болотов сержант… А может, и Жозефинка слезу уронит, а? Она, ну, то бишь, Евфросинья Никитишна, поповская-то дочка – особа весьма чувствительная… Бывает, серчает, когда я её Жозефинкою дразню – а больше, кажется, ей попрекать меня и нету резонов… Ну, может, разве тем, что третий год хожу к ним в дом, а присвататься боюсь… Под Красным со своими молодцами в штыковую бросался – не трусил, под Лейпцигом на узурпаторские батареи летел – не робел, а тут…

(критически рассматривает себя в осколке зеркала)

Да и то молвить: по летам уж не молод, оконтужен да исстрелян в войнах не единожды, в походах потрачен довольно… Как бы того… Как бы насмешки надо мною она не учинила…

(задумывается)

Хотя, по глаголу истины, и Евфросинья Никитишна особа уже нарочитого возраста… Да и знаки комплиментарные мне не единожды самолично подавала… То взглянет эдак, то вздохнёт пречувствительно… Но нет! Без аллегориев: по мне сподобней с полуротой егерей редут вражеский приступом взять, чем в поповский дом сватов засылать!..

 

Капитан резко встаёт, нервно шагает по избе. Несколько раз он останавливается у завешенного холстом предмета, протягивает руку, чтобы сорвать ткань, но что-то не даёт ему сделать это. Поборов искушение, капитан берёт со стола табакерку, хочет понюхать табаку, но замирает, словно заворожённый портретом на крышке.

 

БАНПАРТОВ. А ведь и бывало – брал редуты-то!.. Батареи цельные захватывал – со всей прислугой и амуницией!.. Под Остроленкой не мои ли ребята поимели лакомый случай на неприятельские флеши наскочить? Шесть пушек взяли да штандарт с орлом в придачу… Не про иной какой, про наш полк государь тогда сказал светлейшему: «Нет фасонистей русских егерей: они и в рукопашной не выдадут, и в шинке не уронят военной вытяжки!»

(ставит табакерку на место, берёт в руки стакан)

Славно сказано: не уронят вытяжки!.. Да только долгонько я к водке русской привыкнуть не мог, ей-ей, мутило спервоначалу… Дело понятное, водка – не мускат, не шабертен… Да только зимою на марше или там, положим, на бивуаке, когда мокрый или зазяб – как без водки российскому солдату?.. Бывало, выпьешь мерку, а то и две, встанешь эдак пред фрунтом… А солдаты уж знают: сейчас, шепчутся, командир «болтень» читать станет. Извольте, сударики, бюллетень так бюллетень, он в ремесле военном надобность не из последних…

(делает вид, что разворачивает перед собой свиток)

«Солдаты, единокровные дети мои! В сей решительный для отечества час, государь призвал нас под боевые штандарты, дабы узреть усердие лучших полков своих. Не посрамим же знамён егерских, окроплённых кровию командиров наших и осенённых славою побед суворовских походов! Противник крепок, но и мы могучи - чрез любовь свою к престолу и чрез веру православную…»

(вертит в руках стакан)

Ну а после бюллетеня, известно: по чарке водки каждому солдату, барабаны - бей марш-поход, штыки примкнуть!..

(внезапно осекается, осознав, где находится)

А теперь что я? Без аллегориев: хуже торгаша лабазного… Корсиканский дворянин, российский офицер, а дослуживаю свой срок на забытом богом острове. Считаю запасённую для армии пшеницу, воюю с крысами да бранюсь с кухаркой за каждый фунт рыбы для своих инвалидов… Тьфу! Впору шлафрок надевать, да на печку лезть – раны прежние греть…

(внимательно рассматривает стакан. Это наводит его на определённые мысли)

Кузьмич!

(молчание)

Кузьмич, а, Кузьмич! Аль оглох?

 

В дверях показывается старый хромой сержант. Он одет в ветхую, но аккуратно заштопанную и чистую форму. На мундире – солдатские награды, нашивки.

 

КУЗЬМИЧ. Чёли звали, ваше благородие?

 

БАНПАРТОВ. Звал, звал… Да нешто до тебя докричишься, огарок старый?

 

КУЗЬМИЧ (не без достоинства). Огарок не огарок, а верный слуга престолу и вашему благородию… А коли поносительными словами называть желаете – воля ваша. На то вы и офицер, и природный дворянин… Да только вот что я вам, Николай Карлыч, скажу. Невелик грех, коли Кузьмич не враз услыхал. Сами знать изволите: имею четыре ранения, чрез которые ногу потерял да туг стал на одно ухо..

 

БАНПАРТОВ. Ну, полно, полно… Будет, братец, извини… Я что хотел, Кузьмич…

(мнётся со стаканом в руке, не решаясь высказаться)

Я вот что хотел… Ты того, Кузьмич… Ну… Караул на пристани выставлен ли?

 

КУЗЬМИЧ. Другой день уж стоит, ваше благородие... Я чёли артикула не знаю? Небось, четвёртый десяток во фрунте, слава богу… Федулыча на пристань определил, настрого наказал ему не спать да к куме чай пить не отлучаться... А то как случается: шёл к куме да завяз в тюрьме… И ружьё наилучшее выдал. Не то, которое в починке было, а которое вы, Николай Карлыч, давешним летом у купцов на часы выменять изволили… Браните меня, а я от слов своих не отступлюсь: переплатили тогда мы этим сатанам толстобрюхим. Часы-то уж больно важные были – с эмалью, с репетицией. Аглицкой работы – не иначе… А ружьишко так себе. Замок сточенный и бьёт шагов на полста, не боле…

 

БАНПАРТОВ. Хорошо, хорошо, Кузьмич… Ты меня, по всему видать, до смертного одра будешь часами оными попрекать… Как было не сменять, сам рассуди! У нас в целом гарнизоне только и есть, что три ружья, да пять мушкетонов времён потоповых. Государственное лицо на остров явится – с чем к плац-параду выйдем?.. Но ты меня с мысли не склоняй, об ином хочу спросить… Я это… Это…

(неожиданно)

Слыхал, кони ввечеру у мельника ржали изрядно… Уж не беда ли какая?

 

КУЗЬМИЧ. Чёли Кузьмич первым бы не узнал, приключись в фортеции какой непорядок, а, ваше благородие? Обидно, право, отец родной… Кобыла у мельника ожеребилась. И, ежели вы полагаете, что пегая орловская, с подпалинкой, то ничуть не бывало. Другая принесла – та, которую мельник у драгунского корнета сторговал… Ну, как же, Николай Карлыч!... Видная такая кобылка: донская, волос густой, чёрный, что мой кивер. На левой задней ноге пятнышко ещё… А жеребёночек народился – ну такой преславный…

 

БАНПАРТОВ. Да, да… Пожалуй, припоминаю нечто… Ох, и горазд ты, Кузьмич, разговоры говорить! Без аллегориев – язык твой без костей…

 

КУЗЬМИЧ. Ась? А-а… Точно так, ваше благородие, я за словом в карман сроду не ходил… А по мне – в том стыда нету. Лишнего не брякну, а что и скажу – всё в дело… Как люди-то говорят: хром Пахом, да три ухвата в ём… Я ж кто таков? Простой барабанный староста. Я ж не из тех штабных пустословных остроумников, коих мы с вами, Николай Карлыч, довольно повидали…

 

БАНПАРТОВ (рассеянно). Повидали немало, истинно так… И от них, ты это знаешь, я завсегда в стороне держался… Но ты мне того… Зубы не зашёптывай… Лучше об деле скажи…

(вертит в руках стакан)

Ты вот что, Кузьмич… Не слыхал, баню-то поп будет сегодня топить?..

 

КУЗЬМИЧ (подозрительно косясь на командира). Чёли будет, чёли нет… Да и намедни, кажись, топил уже… Ох, чую, не об том вы меня, ваше благородие, пытать хотите… Смекаю, на какую дирекцию вывёртываете… Никак, опять штоф спонадобился?..

 

БАНПАРТОВ (сердито). Штоф, штоф!.. Заладил, старый походный тесак… Я тебя умничать-то враз отучу!.. Штоф!.. А хотя бы и штоф – что из того?..

 

КУЗЬМИЧ. Известное дело, коли у начальства удручение какое – тут тебе Кузьмич и тесак, и огарок… Не извольте гневаться, ваше благородие, но за штофом не пойду.

 

БАНПАРТОВ (удивлённо). Это что ещё за дерзости такие?.. Как так не пойдёшь?

 

КУЗЬМИЧ. Не пойду – и шабаш… Сами причину знать изволите.

 

БАНПАРТОВ. Да к чёрту на рога твою причину! Командиру перечить?!.. Да я тебя, смутьяна, за противность под розги подвергну!

 

КУЗЬМИЧ (невозмутимо). Это уж как вашему благородию будет угодно. На то вы и над всем островом начальник, и крепости сей комендант, и старший инвалидного гарнизона, и распорядитель провиантских магазинов…

 

БАНПАРТОВ. Да я!.. Да я тебя – без аллегориев!.. Да знаешь ли ты, злоречивый старик, что меня сама матушка Екатерина на службу к себе определила?.. Под шомпола тебя да в карцер клопов кормить!..

 

КУЗЬМИЧ. Как примыслите, так и будет, ваше благородие… Вы в команде здешней и царь, и господин, и батюшка родной… Да только сию грамотку вашу я наизусть давно знаю…

(приняв стойку «смирно», цитирует царское письмо)

«…По рассмотрении прошения, поданного на Высочайшее имя, повелевать изволим: французского дворянина лейтенанта Боунапартэ Наполеона сына Карлова, возжелавшего по своей прихоти вступить в российскую службу, записать в астраханский баталион в чине подпоручика от инфатерии и определить годовое жалованье в 80 рублей серебром. Вакации открывать оному в срок, по выслуге годов, а буде окажется возможным по службе со всеусердием и по жизни трезвой – дозволяем перевод в гвардию с производством в штаб-офицерский чин… Подписано Ея Императорским Величеством Екатериной Второй собственноручно летом 1786 года от рождества Христова…»

(многозначительно поднимает палец)

Во-о!.. По жизни трезвой, ваше благородие…

 

БАНПАРТОВ. Дурак! Что бы ты смыслил в царском слоге… То – об другом вовсе… А я тебе об ином толкую…

 

КУЗЬМИЧ. Может, и об ином… Да только я, Николай Карлыч, от своего не отрекусь. Водка ныне под арестом.

 

БАНПАРТОВ. По какому такому резону?

 

КУЗЬМИЧ. Вестимо, по какому… С часу на час ожидаем прибытия на остров генерал-инспектора... Не сами ли вы, Николай Карлыч, распорядились давеча огни на пристани жечь, да зреть в оба, дабы баркас генеральский не упустить?.. И от употребления напитков велели до поры воздерживаться, равно как и от закусывания оных чесноком с луком… Хотя, знаете, как в старину учили? Лук – он от всех недуг!..

 

БАНПАРТОВ (поспешно ставит стакан на место). Ах, да… Генерал этот… Да, да, как его… Генерал Ланской… Совсем он у меня из головы вон… Негоже, ежели генерал у нас что-то противное уставу заметит. Беды не миновать… Строг, говорят!

 

КУЗЬМИЧ. Строг, так точно, ваше благородие… У него, слыхал, не забалуешь…

 

БАНПАРТОВ. Куда там!... Без аллегориев – не забалуешь… Слышь, Кузьмич, а не тот ли это Ланской, что при нас некогда полковым адъютантом состоял?.. Голенастенький был такой, вертлявый… Всё про балы да про свои победы на петербургских прошпектах толковал… Да так завлекательно…

 

КУЗЬМИЧ. Может тот, может иной какой… Сколь их у нас о ту пору перебывало – не сочтёшь… Кого подранит, другого вовсе до смерти пришибёт… А третий, глядишь, сам-друг уж в обоз от огня подале сиганул. Да так споро, будто прованским маслом смазанный… Мы ж с вами, Николай Карлыч, ежели не забыли, без проку никогда не прохлаждались. И-и-и… Что вытерпели – то альни и теперь вспомнить страшно! В наступлении завсегда наш баталион в авангарде. А ретирада затеется – кому отступ войска от неприятеля прикрывать? Егерям поручика Банпартова, кому ж окромя?..

 

БАНПАРТОВ (прочувствовано). Спасибо, Кузьмич… Спасибо, товарищ мой боевой… Только ты меня и понимаешь… Мы ж с тобой как те два сапога походных, на многих маршах стоптанных… Но каждому охуждателю судеб наших так скажем: да, злата и карманных богатств не скопили, заместо них – серебряные медали на грудях; парчи и батистов сроду не нашивали, отдавая предпочтение солдатскому сукну да онучкам… И не совестно нам ни за жизнь свою, ни за весь карьер! Верой и правдой государю и отечеству послужили, от Москвы-матушки до самого ихнего Парижа дотопали!.. Так или не так, а Кузьмич?

 

Последнее изменение этой страницы: 2017-09-13

lectmania.ru. Все права принадлежат авторам данных материалов. В случае нарушения авторского права напишите нам сюда...