НОЧНАЯ ПЕСНЬ В ДЕНЬ СВЯТОЙ ЛЮСИИ

Ты полночь года, мрачная Люсия, –

На семь часов выходит солнце днем –

Не грозный огнь таится в нем,

А только сполохи пустые.

Животворящий сок

Иссяк, и хладный труп земли иссох,

А жизнь свернулась пологом у ног.

Но мир угасший кажется живее

Пред мною – эпитафией своею.

Любовник будущий, смотри, каков я,

И вспомни в час, как будешь ты влюблен –

Я прах, который претворен

Алхимиком, сиречь Любовью.

Смотри, сколь мощен тот,

Кто квинтэссенцию воссоздает

Из тьмы, утрат, отсутствий и пустот.

Я им убит – и воскрешен, однако,

Из несуществованья, смерти, мрака.

Другим дана душа, и дух, и тело –

Все элементы мира слиты в них.

Стать кладбищем пустот немых

Мне одному любовь велела.

Мы плакали вдвоем –

Мир был похож на бурный водоем;

В два Хаоса, пылающих огнем,

Ревнивая нас обращала мука;

Бессмертных душ лишала нас разлука.

Я – эликсир, из ничего созданный,

Когда она (возможно ли?) мертва.

Адамов сын и зверь, трава

И червь, и камень бездыханный

Способны и любить

И ненавидеть. Всех связует нить,

Любой владеет чем‑то, дабы жить.

И даже тень от некого предмета

Ложится, и немыслима без света.

Но я Ничто, и солнце мне не встанет.

Любовник будущий, когда в свой срок

Светило меньшее воспрянет

И в полночь вступит в Козерог,

Не трать напрасно дней;

Моя ж любовь в обители своей

Пирует, и, готовясь к встрече с ней,

Вигилией, Кануном назову я

Полночный час и полночь годовую.

ЦВЕТОК

Тебе и невдогад,

Цветок, что здесь родился

И на моих глазах семь дней подряд

Тянулся, расцветал и вверх стремился,

Теплу и блеску солнечному рад, –

Но невдогад

Тебе, что грянут заморозки скоро

И венчик твой умчится с грудой сора.

Тебе и невдогад,

Смешное сердце, – как синица,

Влетевшая в чужой, запретный сад,

Мечтая здесь навеки поселиться:

Мол, песенки мои хозяйке льстят, –

Но невдогад

Тебе, что завтра утром на рассвете

Покинуть нам придется кущи эти.

И что ж? Мучитель мой,

Ты заявляешь мне с насмешкой:

Пора – так отправляйся, дорогой,

А я останусь: мне какая спешка?

Пускай друзья в столице ублажат

Твой слух и взгляд,

А также вкус разнообразьем лестным;

Что тебе сердце на пиру телесном?

Ты остаешься? – пусть!

Прощай; но поумерь стремленья;

Знай: просто сердце, боль его и грусть,

Для женщин – нечто вроде привиденья:

Вещь странная, без вида и примет;

Иной предмет

Приставить к делу им поможет опыт;

Но что им сердца любящего ропот!

Увидимся опять

Там, в Лондоне, дней через двадцать;

Успею я румянец нагулять

От вас вдали; счастливо оставаться.

Явись же к сроку по моим следам:

Тебя отдам

Я только той, какая б восхотела

Меня всего – души моей и тела.

АГАТОВЫЙ ПЕРСТЕНЬ

Ты черен, как моя тоска,

И хрупок, как любовь ее хрупка, –

Двух супротивных наших свойств причудливый

тайник:

Храниться можешь век, сломаться – вмиг.

О, почему ты не сродни

Венчальным кольцам? Все‑таки они

Любовь скрепляют веществом, что тверже

и ценней,

Чем ты, поделка модных кустарей.

И все ж укрась мизинец мой,

С ее большого пальца дар благой!

Живи со мной, ведь та, что свой обет разбить

смогла,

Уж верно, и тебя б не сберегла.

БОЖЕСТВО ЛЮБВИ

Хотел бы дух любовника призвать я,

Что до рожденья Купидона жил.

Знавал ли он столь низкое занятье:

Вздыхать о той, которой он не мил?

А нынче мы – ни шагу от завета

Божка жестокого: сему примета,

Что сам люблю я без ответа.

Для этого ль мальчишку обучали?

Его заботой было – распознать

Двух душ взаимный пламень и вначале

Друг к дружке их умело подогнать,

Загладить и приладить: только это!

Не мог он и помыслить, чтобы где‑то

Любовь осталась без ответа.

Но возгордился деспот малолетний –

В Юпитеры, как видно, метит он:

И страсть, и гнев, размолвки, письма, сплетни, –

Всем ведает отныне Купидон.

О, был бы он низвергнут, сжит со света –

Божок, чья власть столь многими воспета, –

Я не любил бы без ответа!

Но богохульствовать, пока он в силе,

Не стану, чтоб не вызвать худших бед:

Меня лишить любви он может – или

Ее принудит полюбить в ответ,

Но страсть такая – хуже пустоцвета:

Подделка, что душою не согрета!

Уж лучше пытка без ответа.

РАЗБИТОЕ СЕРДЦЕ

Он целый час уже влюблен

И цел еще? Не верь бедняге!

Любовью был бы он спален

Быстрей, чем хворост при хорошей тяге.

Ну кто в рассказ поверит мой,

Что год я проболел чумой?

Кто видел, в здравом находясь рассудке,

Чтоб бочка с порохом горела сутки?

Нет худшей доли, чем попасть

К любви в безжалостные руки:

Она не забирает часть

От сердца, как берут иные муки, –

Она сжирает целиком,

Как щука, нас одним глотком,

Бьет наповал и косит ряд за рядом,

Как из мортир со сдвоенным зарядом.

Не так же ль точно, посуди,

Любовь со мною расквиталась?

К тебе я сердце нес в груди,

А после нашей встречи что с ним сталось?

Будь у тебя оно – в ответ

Твое смягчилось бы. Но нет!

Любовь его по прихоти нежданной

Швырнула об пол, как сосуд стеклянный.

Но так как полностью в ничто

Ничто не может обратиться,

Осколков тысяча иль сто

В моей груди сумели разместиться.

В обломке зеркала – черты

Все те же различаешь ты;

Обломкам сердца ведомы влеченья,

Восторг и грусть… Но не любви мученья.

ТРОЙНОЙ ДУРАК

Я дважды дурнем был:

Когда влюбился и когда скулил

В стихах о страсти этой;

Но кто бы ум на глупость не сменил,

Надеждой подогретый?

Как опресняется вода морей,

Сквозь лабиринты проходя земные,

Так, мнил я, боль души моей

Замрет, пройдя теснины стиховые:

Расчисленная скорбь не так сильна,

Закованная в рифмы, не страшна.

Увы! к моим стихам

Певец, для услажденья милых дам,

Мотив примыслил модный –

И волю дал неистовым скорбям,

Пропев их принародно.

И без того Любви приносит стих

Печальну дань; но песня умножает

Триумф губителей моих

И мой позор тем громче возглашает.

Так я, перемудрив, попал впросак:

Был дважды дурнем – стал тройной дурак.

ПИЩА ЛЮБВИ

Амур мой погрузнел, отъел бока,

Стал неуклюж, неповоротлив он;

И я, приметив то, решил слегка

Ему урезать рацион,

Кормить его умеренностью впредь –

Неслыханная для Амура снедь!

По вздоху в день – вот вся его еда,

И то: глотай скорей и не блажи!

А если похищал он иногда

Случайный вздох у госпожи,

Я прочь вышвыривал дрянной кусок:

Он черств и станет горла поперек.

Порой из глаз моих он вымогал

Слезу, – и солона была слеза;

Но пуще я его остерегал

От лживых женских слез: глаза,

Привыкшие блуждать, а не смотреть,

Не могут плакать, разве что потеть.

Я письма с ним марал в единый дух,

А после – жег! Когда ж ее письму

Он радовался, пыжась, как индюк, –

Что пользы, я твердил ему,

За титулом, еще невесть каким,

Стоять наследником сороковым?

Когда же эту выучку прошел

И для потехи ловчей он созрел,

Как сокол, стал он голоден и зол:

С перчатки пущен, быстр и смел,

Взлетает, мчит и с лету жертву бьет!

А мне теперь – ни горя, ни забот.

ЗАВЕЩАНИЕ

Пока дышу, сиречь пред издыханьем,

Любовь, позволь, я данным завещаньем

Тебе в наследство слепоту отдам

И Аргусу – глаза, к его глазам;

Язык дам Славе, уши – интриганам,

А слезы – горьким океанам.

Любовь, ты учишь службу несть

Красе, которой слуг не перечесть,

И одарять лишь тех, кому богатства не известь.

Кометам завещаю постоянство,

Придворным – верность, праведникам –

чванство;

Иезуиту – лень и простоту,

Недвижность и задумчивость – шуту;

Объездившим полмира – молчаливость,

И Капуцину – бережливость.

Любовь, меня ты гонишь вспять

К любимой, что меня не жаждет знать,

И учишь одарять лишь тех, кто дар не в силах

взять.

Дарю учтивость университетским

Студентам, добродетельность – немецким

Сектантам и отступникам; засим

Пусть набожность мою воспримет Рим;

Голодной солдатне дарю смиренье

И пьяным игрокам – терпенье.

Любовь, ты учишь круглый год

Любить красу, для коей я – урод,

И одарять лишь тех, кто дар насмешкою почтет.

Друзьям я имя доброе оставлю,

Врагов трудолюбивостью ославлю;

Философам сомненья откажу,

Болезни – лекарям и кутежу;

Природе – все мои стихотворенья,

Застолью – острые реченья.

Любовь, ты мнишь меня подбить

Любимую вторично полюбить

И учишь так дарить, чтоб дар сторицей

возвратить.

По ком звонит сей колокол, горюя, –

Курс анатомии тому дарю я;

Нравоученья отошлю в Бедлам,

Медали дам голодным беднякам;

Чужбине кто судьбу свою поручит –

Английский мой язык получит.

Любовь, ты учишь страсти к ней,

Дарящей только дружбою своей, –

Так что ж, и я дарю дары, которых нет глупей.

Довольно! Смерть моя весь мир карает,

Зане со мной влюбленность умирает;

Красам ее цена отныне – прах,

Как злату в позабытых рудниках;

И чарам втуне суждено храниться,

Как солнечным часам в гробнице.

Любовь, ты приводила к той,

Что, презирая, нас гнала долой,

И учишь сразу погубить – ее и нас с тобой.

ПАГУБА

Когда умру, невесть с какой причины,