Момент возникновения права на жизнь

Комплексное рассмотрение вопросов, которым посвящено настоящее исследование, невозможно без установления начальной точки отсчета человеческой жизни и определения момента возникновения права на жизнь. Различны ли они во временном факторе и какова их взаимозависимость?

Если обратиться к историческому аспекту, то на протяжении тысячелетий началом жизни считалась явная способность самостоятельно двигаться. Вслед за Аристотелем Католическая церковь полагала зародыш безжизненным (foetus inanimatus) до первого его уловимого шевеления и соответственно живым (foetus animatus) только после первого шевеления. Интересно отметить, что "становление живым" у эмбрионов мужского пола Аристотель отмечает на четвертом месяце после зачатия, а у зародышей женского пола - на третьем*(313).

Итак, в далеком прошлом начало жизни и конец совпадали с первым и последним самостоятельным движением.

В настоящее время науке известны все моменты этого сложного процесса. Однако вопрос о том, когда же возникает право на жизнь, по прежнему будоражит умы исследователей.

Напомним, что ст. 17 Конституции РФ провозгласила: "Основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения". Следовательно, Основной закон связывает возникновение прав и свобод человека с определенным юридическим фактом - фактом рождения. И в этом он, по сути, соответствует общепризнанным принципам и нормам международного права. Так, в ст. 16 Международного Пакта о гражданских и политических правах, ст. 6 Всеобщей Декларации прав человека закреплен лишь следующий принцип: "Каждый человек, где бы он ни находился, имеет право на признание его правосубъектности". То есть, исходя из смыслового толкования этого положения, можно сделать вывод, что и данные международно-правовые акты признают правосубъектным только уже родившегося человека, а не эмбрион.

Аналогичное содержание мы находим в региональных международных документах. Исключение составляет Американская конвенция о правах человека, где в ст. 4, закрепляющей право на жизнь, прямо указывается: "Это право защищается законом, как правило, с момента зачатия". Подобная формулировка означает то, что применительно к одному из прав человека можно говорить об ином моменте его возникновения, чем установлено в общем порядке.

Известная осторожность в международном праве применительно к данной проблеме понятна. Вопрос настолько серьезен, что отказ от категорического закрепления права на жизнь с момента зачатия повлечет глубокие изменения национальных правовых систем.

Не найдем мы в международно-правовых актах и ответа на вопрос, как определить ту временную грань, тот момент, в который человек считается родившимся.

В течение многих лет в научной среде ведутся дискуссии по поводу момента возникновения, объема содержания и утраты права на жизнь, приводящие порой к диаметрально противоположным суждениям.

Ф. Энгельс не случайно подчеркивал, "что это очень хорошо известно юристам, которые тщетно бились над тем, чтобы найти рациональную границу, за которой умерщвление ребенка в утробе матери нужно считать убийством"*(314).

Некоторые ученые утверждают, что началом жизни человека следует считать пребывание в утробе матери, другие же - момент рождения. Китайцы, например, даже годы жизни человека считают не с момента рождения, а с момента зачатия. По европейскому календарю человеку может быть 17 лет, а по китайскому - соответственно почти 18.*(315)

Одни вопросы неизбежно порождают другие, в частности, когда берет свое начало уголовно-правовая охрана человеческой жизни?

Сложность заключается в том, что такие события, как рождение, равно так же, как жизнь и смерть, не одномоментный акт, а продолжительный процесс. Кроме того, критерии, дающие основание утверждать о факте наступления этих событий, в первую очередь, обусловлены достижениями современной практической медицины.

Исторически первое, с чем уголовно-правовая наука стала связывать начало жизни человека, - это "начало самостоятельной, вне организма матери, жизни рожденного ребенка"*(316). В начале XIX столетия эту мысль четко выразил А.П. Фейербах. Ему же принадлежат слова: "Начало жизни - это когда младенец получил уже жизнь и члены, то есть живой членоустроенный младенец"*(317).

Альберт Бернер, опираясь на взгляды римских юристов, писал, что "эмбрион - часть матери, подобно как плоды - части дерева, и плод человеческий, не отделившийся от матери, существом самостоятельным признать нельзя"*(318).

Австрийский юрист Франц фон Лист полагал, что "самостоятельное существование начинается с прекращением плацентарного дыхания и наступлением дыхания через легкие"*(319).

Такое определение не лишено здравого смысла, однако при подобном подходе за его рамками остается заметный промежуток времени между прекращением плацентарного дыхания и началом легочного.

В соответствии с такой теорией английская доктрина уголовного права исходила из того, что "в момент родов только что появившейся ребенок не признается человеком" (Стифен, Кенни)*(320). В частности, С. Кенни писал: "Если хотя бы одна нога рождающегося еще осталась в утробе матери, то не может быть убийства. Ребенок считается начавшим жизнь, когда все его тело отделилось от матери, но не обязательно, чтобы пуповина была перерезана"*(321).

В российской уголовно-правовой литературе конца XIX-начала XX в. в силу ее исторической близости к романо-германской правовой семье, господствовал схожий с немецким взгляд на определение момента начала жизни. Например, профессор Н.С. Таганцев не связывал начало жизни с дыханием и считал, что такая позиция "не соответствует как теоретическому учению уголовного права о составе убийства, так и медицинской науке и практике". Он приводил примеры, когда новорожденный по каким-либо причинам не дышал, но в случае оказания помощи был способен дышать. "Еще в прошлом веке повивальные бабки нередко "оживляли" бездыханного ребенка легким шлепком по ягодицам. Поэтому Н.С. Таганцев началом жизни ребенка считал "отделение плода от организма матери, свидетельствующее о начале самостоятельной, внеутробной жизни"*(322). Соответственно объектом убийства Н.С. Таганцев называл только жизнь человека.

Аналогичной позиции придерживались А.К. Вульферт, М.Н. Гернет, Н.А. Неклюдов. Напротив, В.Д. Набоков считал началом жизни человека "появление из утробы матери какой-либо части тела ребенка, с этого момента понятие плода заменялось понятием ребенка"*(323).

Спустя двадцать с лишним лет эту позицию разделил и А.А. Жижиленко*(324).

В уголовно-правовой литературе советского периода первоначально преобладала точка зрения, согласно которой "началом жизни считалось полное отделение младенца от утробы матери"*(325). Однако позже возобладало иное мнение, заключающееся в том, что "убийством содеянное следует считать не только тогда, когда новорожденный отделился от организма матери, но и когда рождающийся ребенок не начал еще самостоятельной внеутробной жизни"*(326). В частности, А.А. Пионтковский определенно высказывался о том, что "детоубийством следует признавать не только убийство новорожденного после отделения плода от утробы матери и начала самостоятельной жизни ребенка, но и убийство, совершенное во время родов, когда рождающийся ребенок еще не начал самостоятельной внеутробной жизни"*(327).

В поддержку этой точки зрения позднее выступили Б.С. Утевский*(328) и Ш.С. Рашковская*(329).

В дальнейшем эта позиция получила свое развитие, и уже в большинстве учебников уголовного права постсоветского периода развития науки началом жизни человека признается "начало физиологических родов"*(330).

Так, С.В. Бородин признает, что "мать, причиняющая смерть рождающемуся ребенку, сознает, что ее действия направлены на лишение жизни человека, а не на прерывание беременности"*(331).

Однако подобное доктринальное толкование вступило в противоречие с появившимся в России нормативно-правовым решением данного вопроса, четко обозначенным в приказе-постановлении Минздрава РФ и Госкомстата РФ от 4 декабря 1992 г. N 318/190 "О переходе на рекомендованные Всемирной организацией здравоохранения критерии живорождения и мертворождения"*(332), а также в являющейся приложением к данному документу Инструкции "Об определении критериев живорождения, мертворождения, перинатального периода".

Обратимся к названным документам. В этих нормативных актах указывается: "Живорождением является полное изгнание или извлечение продукта зачатия из организма матери вне зависимости от продолжительности беременности, причем плод после такого отделения дышит или проявляет другие признаки жизни, такие как сердцебиение, пульсация пуповины или произвольные движения мускулатуры, независимо от того, перерезана пуповина и отделилась ли плацента".

Комментируя приведенное положение, А.Н. Красиков подчеркивает, что начальным моментом жизни человека является "момент, когда констатируется полное изгнание продукта зачатия из организма беременной. Отсутствие у плода после полного его отделения или извлечения из организма роженицы дыхания, других признаков жизни (пульсации пуповины или произвольных движений мускулатуры) говорит о мертворождении"*(333).

Солидаризуясь с А.В. Наумовым, представляется важным обратить внимание на то, что "указанные нормативные документы вряд ли достаточно авторитетны в правовом смысле для решения столь серьезного вопроса. Разумеется, что данный вопрос должен быть решен на законодательном уровне (федеральном)"*(334).

В юридической литературе иногда можно встретить утверждение, согласно которому "человеческая жизнь начинается практически с момента зачатия", на основании этого делается вывод о том, что "и уголовно-правовая охрана жизни человека должна начинаться задолго до рождения ребенка... Жизнь человека начинается не с момента рождения, а с момента зачатия. Уже первая клетка - зигота - является неповторимой личностью и содержит полную информацию о человеке: пол, рост, цвет волос, черты лица, группу крови, особенности. Несколько дней после зачатия ребенка формируются дыхательные органы. Сердце начинает биться через 18 дней, после 21 дня начинает работать его особая система кровообращения, кровь ребенка не смешивается с кровью матери и может отличаться от нее по кровяной группе. В течение всего внутриутробного развития новый человеческий организм нельзя считать частью тела матери. Нельзя его сопоставлять и с организмом матери. Поэтому ясно, что аборт в любой стадии беременности является намеренным прекращением жизни человека как биологического индивидуума"*(335).

Не разделяя этого мнения, попытаемся аргументировать свою позицию несколько позже.

Е.О. Маляева утверждает, что "началом жизни человека считается "момент физиологических родов, т.е. время появления человека на свет"*(336). Однако не совсем ясно, что автор подразумевает под появлением младенца на свет. Появление головки ребенка? Но если роды происходят при тазовом предлежании, то ребенок выходит из организма матери ножками. А как быть в случае кесарева сечения?

Не следует соглашаться с О.В. Лукичевой, которая определяет момент начала жизни, как это делалось в дореволюционной теории уголовного права - "появление в процессе родов какой-либо части тела ребенка вне утробы матери"*(337), поскольку часть тела ребенка может появиться и в том случае, если ребенок нежизнеспособный, умерший еще в утробе матери.

Не способны в полной мере удовлетворить исследователя данной проблематики и рассуждения О.Г. Селиховой, полагающей, что "период внутриутробного развития человека есть ранний период его биологической жизни. Пребывая в материнской утробе в состоянии эмбриона, он телесно самостоятелен, так как не является частью организма своего носителя и способен к саморазвитию, ведь происходящие в нем жизненные процессы выступают в качестве внутреннего движителя его развития. Тело матери представляется только идеальной средой развития эмбриона, обеспечивающей его питанием, охраной. С рождением начинается второй этап биологического существования человека, а точнее, этап пребывания его организма в социальной среде. Это свидетельствует об ошибочности бытующего мнения о том, что человеческая жизнь начинается с его рождения. Его следует скорректировать: социальная жизнь человека начинается с момента его рождения"*(338).

Утверждение о том, что "социальная жизнь человека начинается с момента его рождения", не вызывает возражения. Но, как нам кажется, ошибочно мнение о том, что "эмбрион способен к саморазвитию". Изымите его пусть даже через три месяца с момента зачатия и посмотрите, как "происходящие в нем жизненные процессы" выступят "в качестве внутреннего движителя его развития". Это противоречит природе.

Анализ приведенных точек зрения утвердил нас в позиции, согласно которой человеческая жизнь начинается с момента физиологических родов. Указанный термин, как обозначающий некий поэтапный процесс, требует конкретизации. Для этого обратимся к Большой медицинской энциклопедии, в которой указано, что "роды - это физиологический процесс изгнания плода, плаценты с плодными водами из матки через родовые пути после достижения плодом жизнеспособности"*(339). Жизнеспособным плод, как правило, становится после 28 недель беременности, когда его вес составляет не менее 1000 грамм и рост 35 см. Из этого следует, что важнейшей составляющей родов является такое качество, как жизнеспособность плода. Имеется в виду способность новорожденного продолжать жизнь вне материнского организма в обычных условиях.

Между тем констатация жизнеспособности не является свидетельством предстоящей живорожденности. Напомним и позволим себе для наглядности повторить положения Инструкции "Об определении критериев живорождения, мертворождения, перинатального периода", в которых указано, что "живорождением является полное изгнание или извлечение продукта зачатия из организма матери вне зависимости от продолжительности беременности, причем плод после такого отделения дышит или проявляет другие признаки жизни, такие как сердцебиение, пульсация пуповины или произвольные движения мускулатуры, независимо от того, перевязана ли пуповина и отделилась ли плацента". Из этого следует, что для признания ребенка живорожденным необходимо и достаточно наличие хотя бы одного из четырех условий, являющихся нормативными основаниями признания начала человеческой жизни: наличие сердцебиения, дыхания, пульсация пуповины, произвольные движения мускулатуры.

Поэтому трудно не признать правоту С. Боярова, утверждающего, что "сомнительна увязка живорожденности только с самостоятельным дыханием ребенка, поскольку при его отсутствии ребенок считается живым, если у него фиксируется какое-либо движение мышц или пульсация пуповины"*(340).

Очевидно, что из всех перечисленных признаков основное значение остается за сердцебиением и дыханием.

Медицинские познания свидетельствуют о том, что живорожденность определяется тремя гидростатическими пробами - легочной, желудочно-кишечной и барабанной. Но не всегда наличие дыхания будет определять первый момент жизни человека. В отдельных случаях легочная проба дает отрицательный результат, хотя было достоверно установлено, что ребенок родился живым.

Исходя из сказанного, полагаем начальным моментом отсчета жизни человека признать - рождение младенца с признаками сердцебиения. Поэтому и уголовно-правовая охрана жизни должна осуществляться с того момента, когда ребенок готов к продолжению жизни вне материнской утробы. Сердцебиение, дыхание и другие проявления жизнеспособности при внутриутробном развитии целиком и полностью зависят от материнского организма. Плод в утробе матери - это своего рода элемент организма беременной женщины.

Иное решение данного вопроса мы видим в некоторых зарубежных странах. Так, в Уголовном кодексе штата Нью-Йорк в параграфе 125.00 убийством считается причинение смерти "еще не родившемуся ребенку, которым женщина была беременна в течение 24-х недель".

Напомним, что в российском уголовном праве охраняется жизнь лишь реально существующего субъекта.

Кроме того, представляется важным отметить, что понимание момента начала жизни человека должно быть унифицированным применительно ко всем составам преступлений, посягающих на право человека на жизнь.

И в заключение хотелось бы отметить, что, по-видимому, все же не юристы должны определить момент возникновения жизни. Однако именно юристы обозначают момент возникновения субъективных прав, именно от государственно-властных велений зависит, что будет являться наказуемыми деяниями, за какие действия будет наступать ответственность, в том числе и уголовная.

Момент утраты права на жизнь

Определение смерти всегда интересует правоприменителя исключительно с позиций ее сущности и значения: в частности, как основания для изменения либо прекращения существовавших до ее наступления правоотношений и возникновения иных, обусловленных уже отсутствием право- и дееспособности самого умершего человека. От решения вопроса о моменте утраты права человека на жизнь зависит, когда врач получает возможность совершать ряд действий, недопустимых в отношении живого лица.

Объективная и всесторонняя оценка смерти как юридической фикции немыслима без научного анализа ее как физиологического явления, оцениваемого с позиций современной медицины.

Биологическое прекращение жизни человека является необходимой основой последующей юридической констатации смерти, а особенности и механизм наступления последней позволяют установить значимые объективные и субъективные факторы, влияющие на оценку преступного поведения лица, ее причинившего, уголовно-правовую характеристику совершенного преступления, обусловливают правильную квалификацию содеянного и т.д. В связи с этим следует заметить, что ни теоретически, ни практически невозможно игнорировать вопросы о физиологической сущности смерти, ее характеристиках, видовых классификациях - все они, в конечном счете, имеют юридически важное значение. Кроме того, сотрудникам правоохранительных органов, судьям, иным лицам, чья сфера трудовой и общественной деятельности связана с профилактикой преступности и борьбой с нею, требуются углубленные медицинские познания в данной области человеческой природы, поскольку их профессиональный уровень в конечном итоге обеспечивает реализацию принципов законности, справедливости, объективности и полноты при проведении расследования преступления и осуществлении мер уголовной репрессии*(341).

Проблема установления момента смерти была довольно серьезной во все времена, но особенно важной она стала в эру трансплантологии. В ней есть и юридические, и чисто технические медицинские вопросы.

Смерть, как известно, это процесс. Ф. Энгельс более ста лет назад писал: "Физиология доказывает, что смерть есть не внезапный, мгновенный акт, а очень длительный процесс"*(342).

Действительно, смерть представляет собой не внезапно одновременное прекращение всех жизненных процессов, а протяженный период перехода живого в неживое.

Вместе с тем неточное и ненадежное установление момента смерти приводит к возникновению конфликтной ситуации. Обвинения врачей в том, что в результате небрежности они раньше констатировали смерть и не приняли мер по спасению человека, подозрение в умышленных действиях (или бездействии) являются поводом для возбуждения, в том числе по ст. 124 УК РФ, уголовных дел.

Между тем изъятие органов и тканей у человека, находящегося в состоянии клинической смерти, недопустимо и может быть квалифицировано как убийство.

Истории известны различные критерии ее наступления.

Еще относительно недавно момент прекращения человеческой жизни определялся предельно просто. Врач подносил зеркальце ко рту больного, и если оно запотевало, то он еще считался живым, если нет - то мертвым. То есть когда-то для установления факта смерти требовалась констатация прекращения дыхания.

Современная медицина уже давно доказала несостоятельность такого способа и отказалась от него. М.И. Авдеев еще в 1953 г. писал: "Прекращение дыхания само по себе еще не означает наступления смерти, ибо дыхание после кратковременной остановки может быть восстановлено искусственным путем"*(343).

По медицинским данным дыхание у взрослого человека можно вернуть через час после клинической смерти, а у детей - через большее время.

За отсутствием глубоких, основополагающих знаний применялись различные способы установления смерти. Так, один из известных истории медицины прием заключался в том, что исследователи делали разрез в области виска предполагаемого умершего и по отсутствию кровотечения приходили к выводу о смерти человека.

В середине XIX в. смерть констатировалась по отсутствию и дыхания, и пульса. О несостоятельности подобной диагностики М.И. Авдеев писал в той же работе: "Остановка сердца не сопровождается немедленным прекращением жизненных процессов в отдельных тканях и органах"*(344).

Без полной остановки сердца на продолжительное время не обходятся сложные операции по протезированию этого жизненно важного органа. Можно привести и другие примеры, когда остановка работы сердца еще не является критерием смерти. Поскольку остановившееся сердце можно вновь заставить биться и путем дальнейших реанимационных мер добиться полноценного восстановления функций мозга (сознания, мышления, социальной активности), то остановка сердца и дыхания сами по себе не могут быть признаны критериями смерти. Это уже факты.

В связи с недостаточной объективностью этих признаков F.E. Fodere рекомендовал даже вскрывать межреберные промежутки слева и вводить в грудную клетку палец, чтобы прощупать сердце и убедиться в том, что оно не сокращается*(345).

В 1846 г. E. Bouchet получил премию в 1500 франков за открытие "надежного" признака смерти - это была аускультация сердца*(346), изобретение Рене Лаэннека, опубликованное в его работе еще в 1719 г. и уже достаточно широко применявшееся в клинике, потому что книга Лаэннека продавалась в комплекте со стетоскопом, который стоил дешевле книги.

Видимо, все же и этот метод показался не идеальным, потому что в 1890 г. Dr. Maze также получил премию в 2500 франков за работу, в которой настаивал, что единственным надежным признаком является трупное разложение, и требовал создания при кладбищах специальных хранилищ для умерших, где они будут находиться, пока не появятся признаки разложения трупа.

Следующую премию получил Dr. Icard, рекомендовавший введение краски в кровоток - если человек был жив, его тело синело. Можно было бы привести множество других способов, использовавшихся для установления момента смерти, - от иглы, воткнутой через грудную стенку в сердце, чтобы убедиться в отсутствии колебаний наружного конца иглы, до электроэнцефалографии, регистрирующей прямую линию вместо колебаний биопотенциалов мозга. Еще в 1890 г. в Париже вышла монография F. Gannal, посвященная признакам и диагностике смерти, библиографические ссылки которой насчитывали 418 названий*(347).

Истории известны и специфические способы констатации смерти. Например, в Древнем Риме у павших в гладиаторских боях раскаленным железом проверяли реакцию на боль. В России одно время получил достаточное распространение способ установления смерти путем перетягивания пальца веревкой. Если цвет не изменялся, человек считался умершим, поскольку тем самым доказывалось отсутствие кровообращения. Но и в далекие времена эти критерии не давали стопроцентной гарантии. В истории можно найти энное количество примеров внезапного воскрешения людей. Так, Франческо Петрарка 20 часов пролежал в Ферраре как мертвый и был бы, по-видимому, похоронен, если бы внезапное похолодание не подняло его с постели. После несостоявшихся похорон он прожил еще 30 лет.

Именно в связи с распространенными случаями неправильной констатации смерти в Мюнхене прибегали к следующему: в специально построенном для этих целей здании лежали те, кого внезапно настигла смерть. Они были обвязаны веревками, которые соединялись с колоколами в комнате смотрителя*(348).

Можно привести и более современный пример: 11 декабря 1963 г. 35-летняя Элзи Уоринг, упавшая без чувств у себя дома, была доставлена в госпиталь, где трое врачей констатировали ее смерть. Через десять часов она очнулась в гробу по дороге в морг*(349).

Косвенным подтверждением возможных ошибок в определении факта смерти также служат факты, почерпнутые из отчетов о переносе кладбищ, из которых известно о наличии трупов в гробах совсем не в естественных позах, свидетельствующих о последнем бое за жизнь*(350). В XIX в. считалось, что около двух процентов умерших были похоронены заживо*(351).

Судебная практика свидетельствовала, что в некоторых случаях врачи, констатировавшие "смерть", привлекались к ответственности за непредумышленное убийство. Так, в Неаполе одна женщина была похоронена с соблюдением всех формальностей. Несколько дней спустя при вскрытии ее могилы для захоронения другого умершего было обнаружено, что ее погребальные одежды разорваны в клочья, руки и ноги вытянуты в явной попытке освободиться. Врача, выдавшего свидетельство о смерти, и чиновника, санкционировавшего погребение, подвергли допросу и заключили на три месяца в тюрьму за непредумышленное убийство*(352).

Факты, предававшиеся огласке, заставляли законодательные органы урегулировать вопрос о констатации смерти. Это позволило бы также успокоить общественность, защитить врачей от необоснованных обвинений. Одной из законодательных попыток такого рода является принятие в 1918 г. во Франции положения о производстве для подтверждения смерти артериотомии. Человек признавался умершим, если при рассечении височной или лучевой артерии не возникало кровотечение. Предусматривалось также внутривенное введение флюоресцирующего раствора. При этом, если человек был жив, слизистая оболочка глаз окрашивалась в зеленоватый цвет*(353).

Примечательно, что уже в Библии, появившейся много веков тому назад, содержатся попытки определения момента смерти человека. Там, в частности, отмечено, что у человека, попавшего в "сети смерти", происходит остановка сердца, дыхания и выключается сознание. Старший сын Адама и Евы Каин "фактически констатирует процесс умирания своего брата по клиническим признакам, известным каждому и сегодня, врата смерти - все те же главные системы жизнеобеспечения"*(354).

Таким образом, одно не вызывает сомнения: длительное время отсутствовала точная дефиниция смерти, которая могла бы быть успешно использована применительно к различным практическим ситуациям. Многие тысячелетия в этих случаях медики (а вслед за ними и юристы, поскольку юриспруденция в вопросе определения смерти человека идет по пути развития медицины) пользовались традиционными понятиями: остановка сердца, прекращение дыхания и остальных функций организма.

Неточность этого определения состояла в том, что смерть этих нескольких органов отождествлялась со смертью всего организма. Эта ошибка стала особенно очевидной, когда в последней трети нашего века медицинская техника оказалась способной путем применения специальных средств и приемов сколь угодно долго поддерживать автономную деятельность почти каждого отдельного органа (в том числе тех двух особенно важных, остановка которых считалась убедительным признаком смерти, - дыхания и сердцебиения).

Как только такая техника получила широкое распространение в практической медицине, вскоре не замедлили появиться десятки больных, функции дыхания и сердцебиения у которых поддерживались респираторами и аппаратами искусственного сердца, но которые при этом не приходили в сознание, находились в коме. Один из самых известных примеров такого состояния представляет собой случай с Карен Квинлан, которая в возрасте 21 года в 1975 г. стала жертвой автомобильной катастрофы, впала в кому и находилась в ней на протяжении десяти лет. После судебного разбирательства, расценившего ее состояние как необратимое, было принято решение отключить жизнеподдерживающую аппаратуру.

В начале 70-х достижения медицины в области реаниматологии по-иному поставили вопрос о границе между жизнью и смертью. Анализ многочисленных подобных случаев привел к пересмотру вышеприведенного определения: в качестве критерия было решено исходить не из состояния органов дыхания и сердцебиения (несмотря на то, что, по словам известного французского ученого XIX в. Х. Юшара, "первые движения сердца предшествуют рождению, а последний удар возвещает смерть"*(355)), а из оценки состояния мозга как главного органа человеческого организма. Так в начале 80-х гг. впервые был предложен новый критерий: "смерть мозга". Отличие такого органа, как мозг, в сравнении с органами дыхания и работой сердца состоит в том, что именно он осуществляет интеграцию работы других органов тела, с одной стороны, и отвечает за работу сознания, с другой. Поэтому на него не распространяется та ошибка, когда смерть одного органа отождествляется со смертью всего организма.

Однако дискуссии вокруг нового критерия смерти с утверждением этого критерия отнюдь не закончились - и он подвергается критике с радикальной позиции, которая, признавая его недостаточным, требует идти дальше, в сторону узаконения критерия смерти высшего мозга, если мозговой ствол еще функционирует. С некоторой долей упрощения можно говорить о том, что если критерий полной мозговой смерти констатирует прекращение функционирования организма как целого, то критерий смерти высшего мозга - смерть личности, иначе говоря - необратимую утерю сознания.

Единство в определении критериев смерти отсутствует и по сей день. Психологи считают, что в момент осознания человеком очевидного конца наступает психическая смерть. Мозговая смерть - полное прекращение деятельности головного мозга. Физиологическая смерть означает угасание последних функций организма, обеспечивавших деятельность его жизненно важных органов"*(356).

Можно говорить о естественной смерти и патологической, т.е. преждевременной. Одновременно смерть может быть частичной, иначе говоря, когда умирает не весь организм, а группы клеток или какого-либо органа (некроз тканей)*(357).

Официально момент, который с медицинской и юридической позиции должен считаться моментом наступления смерти, указан в Инструкции по определению критериев и порядка определения момента смерти человека, прекращения реанимационных мероприятий, утвержденной соответствующим приказом NN 73 Министерства здравоохранения РФ и в ст. 9 Закона Российской Федерации о трансплантации органов и (или) тканей человека*(358). Смерть человека наступает в результате гибели организма как целого*(359). Смерть человека - это необратимая деструкция и/или дисфункция критических систем организма, т.е. систем, незаменимых (ни сейчас, ни в будущем) искусственными биологическими, химическими или электронно-техническими системами. А незаменим только мозг*(360).

В Инструкции определены критерии смерти мозга: 1) полное и устойчивое отсутствие сознания (кома); 2) атония всех мышц; 3) отсутствие реакции на сильные болевые раздражения в области трегиминальных точек и любые другие рефлексы, замыкающиеся выше шейного отдела спинного мозга; 4) отсутствие реакции зрачков на яркий свет; при этом должно быть известно, что никаких препаратов, расширяющих зрачки, не применялось; глазные яблоки неподвижны; 5) отсутствие четырех видов рефлексов (прописанных в Инструкции); 6) отсутствие самостоятельного дыхания. Продолжительность наблюдения для установления клинической смерти мозга определяется в зависимости от характера его поражения от 12 до 24 часов, а при отравлении - до 72 часов. После установления смерти мозга реанимационные мероприятия могут быть прекращены.

Кстати, в Инструкции ничего не сказано относительно констатации факта смерти у детей, имеющей свою специфику. Серьезность этой проблемы требует скорейшей разработки подобного рода методики и ее закрепления на уровне федерального закона (впрочем, как отмечалось ранее, не на основе ведомственной инструкции должна констатироваться и смерть взрослого человека).

Эквивалентность смерти мозга и смерти человека признана в Америке, Европе и в некоторых странах Азии. Однако и это не явилось полным решением рассматриваемой проблемы. А.М. Гурвич, обсуждая вопрос о стойких вегетативных состояниях и смерти мозга, отмечает, что, формально согласившись принять критерием биологической смерти смерть мозга, общество столкнулось с тремя определениями смерти:

1) гибель всего мозга, включая его ствол, с необратимым бессознательным состоянием, прекращением самостоятельного дыхания и исчезновением всех ствольных рефлексов;

2) гибель ствола мозга (при котором могут сохраняться признаки жизнеспособности мозга, в частности их электрическая активность);

3) гибель отделов мозга, ответственных за сознание, мышление, т.е. за сохранность человека как личности*(361).

Споры по вопросу о моменте наступления смерти не только не утихают, но становятся все более острыми, тем более что их решение, особенно в пользу третьего варианта, могло бы по законам формальной логики позволить поставить вопрос не только о прекращении питания и введения жидкостей таким больным, но и о взятии органов у самостоятельно дышащих больных в "стойком" вегетативном (апаллическом) состоянии и даже их захоронении.

Единственно полноценным, по мнению доктора медицинских наук профессора Кондратьева, является только первое определение, поскольку второе и особенно третье несовместимы не только с христианской, но и со светской моралью. Третий, последний вариант определения смерти человека чреват массовыми злоупотреблениями трансплантологов и убийствами людей, еще живых по общепринятым критериям*(362).

Вместе с тем, действительно, сохранение на некоторое время после смерти мозга некоторых функций спинного мозга и даже его шейных отделов вызывает недоумение. Так, А.М. Гурвич приводит такое сравнение: организм в состоянии смерти мозга можно уподобить человеку с отрубленной головой, у которого еще некоторое время сохраняется сердцебиение. Остановите после гильотинирования кровотечение, вставьте в обрубок трахеи трубку, начните искусственную вентиляцию легких, введите в кровь поддерживающие артериальное давление вещества, и сердце будет продолжать сокращаться. Но можно ли говорить о продолжении жизни?*(363).

Еще одной важной особенностью нового критерия смерти (смерти мозга) стало и то, что впервые смерть (как медицинский факт) была рассмотрена не как одноразовое событие, а как процесс, состоящий из нескольких стадий - прекращения дыхания и сердцебиения, прекращения деятельности мозга, разрушения клеток организма. Такое разделение было проанализировано в работе Элизабет-Кюблер-Росс "О смерти и умирании", вышедшей в свет еще в 1969 г.*(364). Уточнение этого понятия было важно, потому что употребление его в разных значениях приводит к путанице и смешению понятий. Даже когда мы говорим о страхе перед смертью, то имеем в виду не само небытие, а именно страх перед умиранием, когда еще сохраняется способность испытывать боль и страдание, а иногда и осознавать собственную смерть.

Сосредоточение внимания биоэтики именно на этом отрезке перехода к смерти вполне понятно: современная медицина находится в настоящее время на таком этапе ее развития, когда она все еще не умеет лечить множество болезней, но располагает средствами длительное время поддерживать состояние хронической болезни, что приводит к тому, что большинство людей (по подсчетам ВОЗ, свыше 70%) умирают не внезапно, а постепенно*(365).

Умирание человека - не всегда скоротечный процесс, но даже в самом скоротечном варианте он проходит несколько этапов. В процессе умиран<