Единицы звуковой речи: слог, такт, фраза

Итак, звуки речи являются реализацией фонем в устном тексте. Однако расчленить речевой поток на отдельные звуки можно лишь условно (например, в фонетической транскрипции), на практике же звук обычно не произносится изолированно. Более того, даже совершенные технические средства исследования не позволяют про­вести границу между отдельными звуками в речевом потоке. По­этому наименьшей произносительной единицей по праву считается не звук, а слог. Звук же — лишь структурная часть этой единицы и необходимое условие ее образования. (Не случайно дети до определенного возраста на вопрос типа «Сколько звуков в слове туча?» отвечают: «Два: ту и чо».)

В основе слогового строения речи лежит волнообразная, ритми­ческая работа мышц речевого аппарата. Известно, что тонообразо-вание обеспечивается мышцами гортани, и в частности голосовыми связками, а функция шумообразования закреплена главным образом за мышцами верхнего отдела речевого аппарата: глотки, языка, губ. Напряжение мышц гортани в комплексе с расширением речевого канала в верхней его части чередуется в потоке речи с обратной работой — расслаблением мышц гортани и сужением прохода для воздушной струи в ротовой полости или глотке.

Именно ситуация первого вида дает тональный элемент, необходимый для образования слога, — так называемую вершину слога. В этой роли выступают чаще всего гласные или сонорные. Их отличительными признаками являются высокая степень частоты голосового тона, интенсивные колебания голосовых связок и природная длительность (Трахтеров 1956). Но эти характеристики имеют относительный «вес»: гласные звучнее, чем сонорные, сонорные звучнее, чем звонкие, звонкие звучнее глухих. Таким образом, слог предстает в виде «волны сонорности», которая имеет свой пик и свои спады. Поскольку же, как только что отмечалось, процесс тонообразования в значительной степени соотносится с работой мышц верхнего отдела речевого аппарата, то тональная теория слога должна быть дополнена учением об эксплозии и имплозии (Соссюр 1977: 86—96). Эксплозия — произнесение звука при расширении прохода для воздушной струи, а имплозия — наоборот, произнесение звука при смыкании органов речи. Слог в таком случае — это волна эксплозии и имплозии (линия слогораздела проходит перед очередной экспло-зией).

В конкретных языках в разные исторические периоды строение и функционирование слога может быть обусловлено действием более узких, специальных правил. Так, в языках Китая и Индокитая, в которых слог является минимальным означающим для морфемы, принято различать в нем инициаль (начальный элемент слога: согласную, реже группу согласных) и финаль (остальную его часть). Данное деление связано с различной функциональной нагрузкой этих частей слога, проявляющейся в случаях частичных* повторов и т. п.

В истории славянских языков была эпоха, когда слог должен был строиться в соответствии с детальной градацией фонем по степени звучности. Причем «наименее звучными» в этом ряду оказывались щелевые s, z, затем шли смычные р, t, k, b, d, g и «примкнувший» к ним х, затем сонорные j, w, m, n, затем сонорные г, 1 и, наконец, гласные. Это объясняет, почему слог мог иметь вид sto, но не sot, wra, но не rwa и т. п. Тенденция к восходящей звучности слога, действовавшая на всем протяжении существования праславянского языка (а в каких-то своих проявлениях и позже), определяла многие частные фонетические процессы: упрощение групп согласных, монофтонгизацию дифтонгов, образование носовых гласных и т. п.

Слог выделяется в речи как составная часть фонетиче­ского слова (такта). И хотя эти единицы плана выражения связаны между собой иерархическими отношениями, между ними имеется структурное сходство. Как слог «держится» на слогообра­зующем тональном элементе, так и в фонетическом слове есть свой опорный элемент, конструктивный минимум: это ударный слог. Название «ударный» в данном случае условно, потому что опорный элемент такта может выделяться своей силой, долготой, изменением тона (а зачастую — сочетанием каких-то из перечисленных при­знаков). Для русского, белорусского языков (равно как и для ан­глийского, французского, польского) характерно силовое, динами­ческое ударение. Вместе с тем не редкостью среди индоевропейских языков является ударение тоническое, музыкальное. Так, в серб­скохорватском, литовском, шведском повышение или понижение тона способно само по себе различать слова или формы слов. Скажем, сербские словоформы носу, граду, в которых первый слог произнесен с нисходящим ударением, обозначают дательный падеж от существительных нос, град', если же произнести тот же слог с восходящим ударением, мы получим форму местного падежа.

Одно фонетическое слово от другого в речевом потоке отделяется паузой. Но само единство, целостность такта обеспечивается его внутренней организованностью, упорядоченностью. Все безударные слоги в слове определенным образом подчиняются ударному, коор­динируют с ним свою силу, долготу или тон. Проявлением той же внутренней организованности такта служат и специфические для каждого языка правила редукции.

В некоторых языках (тюркских, финно-угорских) единство фонетического слова поддерживается гармонией гласных, или сингармонизмом. Сингармонизм — это специфическая разновидность дистантной ассимиляции, основанная на особой роли вокализма корня. В частности, если гласный (гласные) в корне — переднего образо­вания, то все гласные в аффиксах уподобляются ему по ряду; при этом может происходить и чередование согласных. В качестве примера такого («палатального») сингармонизма приведем два предложения из туркменского языка (представителя тюркской языковой семьи): Кадыман икиси гардаш имишлер 'В старые годи оба (племени) были братьями';Мунда чилим, некмек гадагандыр 'Здесь курить запре­щено'. Палатальный сингармонизм в некоторых языках дополняется губным син­гармонизмом: огубленность гласного в первом слоге предопределяет аналогичное качество последующих гласных звуков слова. Поскольку же в тех языках, в которых распространена гармония гласных, ударение может падать не на первый слог (в частности, в тюркских языках оно обычно приходится на последний), то в таком случае такт имеет как бы два организующих центра: первый слог и ударный слог.

Следует подчеркнуть, что в состав фонетического слова может входить несколько слов как лексических и/или грамматических сущ­ностей — лишь бы они были объединены общим ударением. Именно в данном смысле следует трактовать известное замечание Ж. Ванд-риеса: «Во французской фразе je ne 1'ai pas vu 'я его'не видел' школьная грамматика насчитывает шесть отдельных слов. В дейст­вительности налицо только одно слово, но сложное, образованное из ряда морфем, переплетенных одна с другой» (Вандриес 1937: 89). С другой стороны, в экспрессивной (аффективной, поэтической и т. п.) речи фонетическое слово нередко представляет собой только часть слова лексического и грамматического. Примером может служить такое исполнение стихов А. Вознесенского:

Последовательность единиц плана выражения от меньших к большим: звук — слог — фонетическое слово — продолжается фразой. В данном случае под фразой понимается совокупность тактов, объединенных интонацией. Это — полноценная и самосто­ятельная фонетическая и просодическая единица. Что же касается ее соотношения с предложением как единицей синтаксиса, то тут полного совпадения в объеме может и не быть. (Напомним, в частности, что на сознательном и систематическом «разведении» границ предложения и фонетической фразы основано такое хорошо известное в синтаксисе явление, как парцелляция.)

Вообще же членение двух сторон языка — его плана содержания и плана выражения — происходит в значительной степени авто­номно, независимо друг от друга. Точнее, чем ниже уровень вы­членяемых единиц, чем меньше эти единицы, тем хуже соотносится друг с другом членение двух указанных планов. Так, звук речи и минимальная единица плана содержания — сема — вообще не сводимы друг к другу. Но уже морфема как двусторонняя, зна­чимая единица нередко реализуется в устной речи в виде слога. (А для некоторых языков, в частности Юго-Восточной Азии, это даже правило: здесь, как уже отмечалось, морфеме регулярно соответствует в плане выражения слог или сочетание слогов.) По направлению к верхним уровням яызыковой системы корреляция между единицами плана содержания и плана выражения возрастает. Лексема довольно часто выступает в устной речи в виде такта (фонетического слова), а предложение еще чаще совпадает в своих границах с фонетической фразой.

Обобщенные типы фраз сводятся к перечню интонационных рисунков, составляющих типологическую характеристику каждого языка (см. § 108).

47 структура плана выражения. Начертательная форма

Общие принципы эволюции письма

Начертательная, или письменная, форма существования языка исторически, конечно, вторична по сравнению со звуковой формой: возраст самых древних письмен, обнаруженных на Земле, равен примерно 5—6 тысячелетиям, а человеческий язык в звуковой форме существует не менее 40 тыс. лет — столько же, сколько и сам человек. Появление письма было вызвано необходимостью вос­полнить объективное несовершенство звуковой формы языка: ее эфемерность (неустойчивость во времени) и ограниченность в про­странстве. С тех пор, как возникло письмо, у человечества резко расширились возможности накопления и передачи информации — вне личного общения и на протяжении неограниченного времени. (Лишь в самую последнюю эпоху, с изобретением радио, звукозаписи и т. п., расширила свои возможности и звуковая форма.)

Однако не следует считать, что начертательная форма языка — это просто «надстройка» над звуковой формой, добавка к ней. Возникновение письма неразрывно связано с процессом развития абстрактного мышления (в том числе долговременной памяти, ре­лигиозно-магических представлений, художественного видения мира и т. д.); именно в силу этой связи изобразительный знак постепенно превращается в символ (Иванов 1972: 107—108). Подчеркнем: важнейшая особенность письма в эпоху его зарождения заключается в том, что оно нацелено на передаваемый смысл «в обход» пере­дающей речи. Говоря по-другому, оно отражает план содержания языковых единиц, а не звуковой план их выражения. За пикто­граммами и идеограммами как древнейшими видами начертательных знаков стояли именно смысловые единицы: суждения, понятия и их сочетания. В сущности, важнейшим поворотным пунктом, можно сказать — революцией, в развитии письма явился переход о т расчленения и отражения языково­го плана содержания к расчленению и отражению плана выражения (Соссюр 1977: 64—65; Фридрих 1979: 30—31; Супрун 197la: 18—20). Человек как бы догадался, что на письме проще и надежнее передавать строение звучащей речи, чем строение «потока сознания». И связан этот поворо!ный пункт был с возникновением слогового, или сил­лабического, письма.

Разумеется, переход от отображения на письме элементов мысли к отображению элементов звуковой речи был нелегким и нескорым. В значительной степени ему способствовали или противодействовали различные внутриязыковые и внеязыковые обстоятельства. Так, в языках Древнего Египта и Междуречья слово, как правило, рав­нялось слогу. Это облегчило появление смешанного, словесно-сло­гового (устроенного по принципу ребуса) письма. Далее, в семи­то-хамитских языках функция выражения лексических значений закрепляется за согласными фонемами, гласные же лишь «сопро­вождают» согласные, в той или иной мере модифицируя лексическое значение (см. § 89). Неудивительно, что именно согласный звук, становясь в данных условиях представителем сло-г а, отражается на письме. И если в древнеегипетской письменности знаки для одного или нескольких согласных еще то и дело пере­межаются с идеограммами, то уже в Финикии и Палестине в середине II тысячелетия до н. э. существовал вполне упорядоченный алфавит из 22 согласных букв. Усовершенствованию письма объ­ективно способствовали также контакты между языками. В част­ности, древние греки, заимствовав алфавит у финикийцев, ввели в него специальные буквы для гласных. К древнегреческому письму в свою очередь восходит абсолютное большинство европейских ал­фавитов, в том числе, как известно, славянская азбука. На с. 209 помещена генеалогическая схема развития системы письма (Дья­конов 1979: 207); пунктиром обозначены возможные пути развития или влияния.

Следует, однако, признать, что описанный путь эволюции письма носит в основном условно-теоретический характер. Ретроспекция выпрямляет истинную историю развития, сглаживает тупики и зигзаги. На деле же эволюция начертательной формы языка ха­рактеризовалась взаимодействием различных факторов, и потому направление ее было в значительной степени случайным, хаотич­ным. Не забудем в связи с этим о том, что некоторые языки и поныне опираются в своей письменности на идеографический прин­цип (например, китайский); другие используют весьма совершенные модификации слогового письма (например, хинди и другие языки Индии); третьи, при устойчивой опоре на буквенно-звуковой прин­цип, тем не менее не отказываются от применения элементов слогового или даже идеографического письма (например, русский, английский и многие другие языки — см., в частности: Реформатский 1967: 366-367).

Историческую роль изобретения человечеством письма трудно переоценить. Хотя, как уже отмечалось, начертательная форма языка носит необязательный, вторичный и поздний характер по отношению к звуковой форме, сегодня язык, не имеющий пись­менности, оказывается ущербным, неполноценным: он не имеет прямого выхода (и входа) в мировую культуру. Практически вся мировая литература — сокровищница художественной мысли — существует главным образом в письменной форме. В той же форме представлена основная масса накопленных человечеством научных и технических знаний. Систематизированный поиск, обработка и хранение информации — все это стало возможным именно благодаря письму. Письмо составляет материальную основу для создания раз­личных компьютерных языков (попытки обучить машину устному общению, не выходящие пока за границы опытов, вряд ли приведут к замене графических символов)...

Многогранная роль письма в жизни современного общества об­наруживается в самых различных, иногда даже неожиданных об­ластях. Так, в разных языках начертательные знаки сыграли свою роль в становлении системы счета. Например, в латыни заглавные буквы I, V, X, L, С, D, М широко использовались для обозначения чисел. Год 1994, записанный латинскими буквами, выглядел бы таким образом: MCMXCIV. Еще более наглядно и последовательно буквы использовались для обозначения чисел в древнегреческом и старославянском языках. Старославянское Д, кроме своего фоне­тического значения, обозначало еще 1, В — 2, Т— 3..., I «деся­теричное» — Ю, К — 20, А — 30 и т. д. (Позже для передачи чисел были заимствованы так называемые арабские цифры.) В современной письменной речи буквы нередко используются для рубрикации, для систематизации некоторого знания; например, раз­делы или пункты текста могут быть обозначены через А, Б, В... или, в другой подсистеме, через а), б), в)... (ср. еще алфавитный принцип организации каталогов, тезаурусов и т. п.).

Особо следует сказать об эстетической стороне письменности, о ее участии в формировании художественной культуры народов. Для этого достаточно вспомнить, как различаются между собой витие­ватая арабская вязь и суровый готический шрифт... Китайские или японские иероглифы, вышедшие из-под кисточки каллиграфа, яв

ляют собой произведения изобразительного искусства; характерным украшением древнерусского текста служили расписные буквицы, а письмена древних майя декоративны настолько, что не сразу по­нимаешь, что перед тобой — не орнамент? а текст. Каждая культура впитывала в себя и по-своему преломляла систему начертательных знаков языка.

Наконец, отношения современного человека с начертательной формой языка имеют и свой психологический аспект. Обученный грамоте человек большую часть информации в своей жизни получает благодаря зрению — через чтение. Поэтому он привыкает к письменной форме языка настолько, что склонен абсолютизировать ее. Поясним: даже в самых современных графических системах, основанных на расчленении и отражении звуковой стороны языка, письмо отнюдь не стало «служанкой» звуковой речи. Скорее нао­борот. Доступность обучения такому письму, как следствие — его массовое распространение и все возрастающая роль в общественных отправлениях приводят к тому, что письмо обособляется, отрывается от своей звуковой базы. Лучшее тому доказательство — консерватизм орфографических правил, самою своей сутью утвер­ждающий отрыв начертательной формы языка от звуковой.

В сознании грамотного человека письменная форма слова ока­зывает влияние на звуковую, даже в некотором смысле подчиняет ее себе. По словам Ф. де Соссюра, «графическое слово столь тесно переплетается со словом звучащим, чьим изображением оно явля­ется, что оно в конце концов присваивает себе главенствующую роль; в результате изображению звучащего знака приписывается столько же или даже больше значения, нежели самому этому знаку. Это все равно, как если бы утверждали, будто для ознакомления с человеком полезнее увидеть его фотографию, нежели его лицо» (Соссюр 1977: 63). Однако «гипноз буквы», действительно, суще­ствует и проявляется в многообразных ситуациях. В частности, примерами могут служить и подчеркнутое внимание к начертатель­ной стороне текста в самых разных культурах и сферах жизни (ср., например, уроки каллиграфии или чистописания, развитие графологии или почерковедения и т. п.), смешение звука и буквы в практике повседневного общения (ср. распространенные заклю­чения типа: «Он не выговаривает букву р») и даже случаи непо­средственного «давления» написания слова на его произношение (возможно, в качестве примера здесь можно рассматривать встре­чающееся в речи русскоязычных дикторов произношение слова жюрис мягким [ж' ]). Не забудем также об особой роли начерта­тельной формы языка в тех ситуациях, когда единство письменной (орфографической) традиции как бы сглаживает диалектную раз­общенность языка — для некоторых стран это очень важно.

Таким образом, в сегодняшних условиях звуковая и графическая формы языка представляют собой два взаимосвязанных, хотя и в определенной мере автономных, вида языковой материи.