В возникновении конфликта всегда виноват другой?

Исследование конфликтов в школе показало наличие существенных расхож­дений между представлениями учеников и учителей о причинах возникаю­щих между ними разногласий. Так, с точки зрения учеников, основные причи­ны их конфликтов с учителями сводятся к оскорблениям со стороны учителя, его нетактичному поведению; отсутствию объективности в оценке знаний учеников; завышенным требованиям. По мнению учителей, основные причи­ны их конфликтов с учениками связаны с нарушениями дисциплины на уро­ках, плохим выполнением домашних заданий; нездоровыми отношениями в классе. Нетрудно заметить, что каждый из участников видит причины воз­никающих конфликтов в противостоящей стороне и возлагает на нее ответст­венность за их разногласия.

Тенденция педагогов возлагать ответственность за возникающие конфлик­ты на учеников обнаруживает явную связь со стажем работы учителя: она оказалась самой высокой в группе молодых учителей со стажем работы до 5 лет; далее, в группе учителей со стажем от 6 до 10 лет наблюдается ее ослаб­ление; и наконец, среди педагогов со стажем свыше 10 лет эта тенденция вновь возрастает, причем с заметным увеличением количества негативных суждений в адрес учеников. Для молодых учителей возложение ответствен­ности на ученика скорее всего есть форма ухода от признания собственного неумения строить взаимоотношения, решать педагогические задачи и разре­шать возникающие проблемные ситуации. Перенос ответственности за кон­фликты на учеников у учителей со стажем работы более 10 лет связан, воз­можно, с тенденцией к деформации профессионального самосознания.

Полученный результат — возложение ответственности за конфликт на «другого», равно как и наделение его «плохими» чертами, — типичен для изуче­ния перцептивных явлений в конфликте. Напомним, что в типовой модели эт­нической ситуации, выявленной Т. ван Дейком, участники — «Мы» и «Они» — наделяются разными характеристиками. «Мы» — «положительные, вежли­вые, всегда помогающие, терпимые»; «Они», «иностранцы» — «отрицатель­ные, опасные, доставляющие беспокойство и т. д.» (ван Дейк, 1989, с. 184). Исследование межличностного оценивания в условиях конфликта показало, что в ситуации конфликта оценка выступает в форме простого перечисления

Глава 8. Конфликтное взаимодействие 279

негативных качеств, приписываемых оцениваемому. Использованная мето­дика репертуарных решеток позволила продемонстрировать, что

в состоянии конфликта оценивающий склонен выносить своему оппоненту заве­домо негативные, крайние оценки по всем основным показателям, максимально противопоставлять его хорошему знакомому и не соотносить с собой. В социаль­но-психологических терминах это соответствует вытеснению оппонента в катего­рию «Они» и противопоставлению «Мы», со всеми вытекающими последствиями (Конфликт в конструктивной психологии, 1990, с. 108).

Описанные результаты совпадают с нашими данными. В одной серии из собранных нами конфликтных ситуаций мы просили наших респондентов включить характеристики участников конфликта в описание (не давая ника­ких дополнительных инструкций). В тех случаях, когда описывались ситуа­ции, участниками которых являлись они сами, мы получали характеристики «Я» и «Он/Она».

Анализ этого материала показал следующее. Характеристики участников конфликта содержали их ролевые позиции («мать — дочь», «ученик — учи­тель», «заведующая детским садом — музыкальный работник») в 100% описа­ний, социально-демографические данные — указания на пол участников ситуа­ции, возраст (в 70-100% описаний), семейное положение (32,5%), образование (25,0%). Различий между описаниями «Я» и «Он/Она» по этим параметрам практически не было.

Из психологических составляющих образа «другого» лишь 25,0% от общего числа имеют позитивный или нейтральный характер («энергичный», «прин­ципиальная», «рациональная», «сдержанная» и т. д.). Все остальные содержат выраженные негативные оценки. Они могут (с известной долей условности) быть разделены на следующие категории: характеристики эмоционального поведения («вспыльчивая», «эмоционально холодная», «нервный» и т. д.) — 31,2%; указания на эгоистические черты характера и поведения («не признает позиции другого», «из любых ситуаций старается выйти "сухой", переложить ответственность на другого» и т. д.) — 14,6%; осуждаемые привычки («любит власть», «любит деньги» и т. д.) — 11,5%; коммуникативные проблемы («не очень разговорчивая», «несколько отстраненная» и т. д.) — 9,3%; плохие отно­шения с окружающими («ее больше боятся, чем уважают» и др.) — 6,2% и указания на внешние недостатки («внешне непривлекательная») — 3,1%.

В противоположность «другому» психологические характеристики «Я» имеют откровенно позитивный характер: «общительная», «доброжелатель­ная», «веселая», «умная», «интересная», «широкий круг общения и интере­сов», «спокойная», «любит свое дело», «организатор» и др. (66,6%). Если речь идет о своих недостатках, они приводятся в форме «да... но...»: «обидчивая, но отходчивая», «вспыльчивая, но быстро отхожу», «легко теряю интерес к делу, если встречаю сопротивление», «уверена в том, что делаю в данный момент, — в связи с этим не слышу совета других, даже если не права» и т. д.; т. е. указа­ние на свои недостатки каждый раз сопровождается «смягчающими обстоя-

280 Часть II. Феноменология конфликтов

тельствами». Эти характеристики составляют 18,5% от общего числа. Качест­ва, относительно которых можно утверждать, что они содержат негативную оценку («нерасторопна», «ворчунья»), составляют лишь 7,4%. Такой же про­цент высказываний может быть оценен как нейтральные.

Итоги данного исследования однозначно свидетельствуют о противопоставлении участ­никами конфликта «хорошего» себя «плохому» другому. Полученные результаты совпадают с аналогичными данными других исследова­ний, хотя последние и весьма немногочислен­ны. Однако мы хотели бы интерпретировать

факты известного противопоставления «Я — другой» (так же как и «Мы — Они») как стремление к обоснованию своей позиции за счет обесценивания позиции «плохого» другого. Тем самым это противопоставление выполняет своеобразную защитную функцию.

В одном из наших исследований врачам и медсестрам задавались вопросы, направленные на оценку основных причин разногласий, возникающих между ними. В результате были получены данные (табл. 8.5), свидетельствующие о тенденции приписывать ответственность, по крайней мере, за часть возни­кающих разногласий особенностям «другой» группы. Так, каждый третий врач (35,3%) усматривает причину разногласий врачей и медсестер в склон­ности последних вмешиваться в работу врача, с чем согласны единицы из числа медсестер (1,7%). Большинство врачей (58,8%) связывают эти разно­гласия с недостаточной квалификацией, ошибками в действиях медсестер, такой же позиции придерживается всего лишь 10,2% медсестер. В то же вре­мя указывают на личные недостатки врачей, низкую культуру их поведения 45,8% опрошенных медсестер и всего лишь 11,8% врачей.

Таблица 8.5. Основные причины разногласий во взаимоотношениях врачей и медсестер (в процентах к числу ответивших)

Полученные результаты подтверждаются ответами и на многие другие во­просы. Например, на вопрос: «Насколько объективно руководители относят-

Глава 8. Конфликтное взаимодействие 281

ся к проблемам, возникающим во взаимодействии между врачами и медсест­рами, если между ними возникает конфликт?» 55,9% медсестер ответили, что «всегда в конце концов виноватой оказывается медсестра», тогда как среди врачей ни один не дал подобного ответа. 11,8% врачей уверены в том, что «всегда в конце концов виноватым оказывается врач», и ни одна медсестра не разделяет этого мнения. Ответы на другие вопросы того же типа (предпола­гавшие оценку различий между группами по условиям деятельности, трудно­стям работы, вниманию руководства и др.) дали аналогичный результат.

В целом эти данные легко объяснимы в рамках известного в социальной психологии феномена «ингруппового фаворитизма», связанного с предпочте­нием своей группы и соответствующей тенденцией к пристрастной интерпре­тации фактов.

Что же касается вопросов, непосредственно связанных с конфликтными ситуациями, то ответы на них отражают тенденцию возлагать ответствен­ность за возникающие конфликты на другую сторону: это «они» создают кон­фликты своими неправильными действиями, ошибками, личными недостат­ками и т. д.; если же при разрешении конфликтов допускаются несправедли­вости, то ущемленными оказываемся «мы».

Тот же результат получен нами в рамках выполненного в 1990 году ком­плексного социологического и социально-психологического исследования социально-производственных условий крупного промышленного предпри­ятия в Средней Азии в связи с осложнением социальной обстановки и воз­никновением предзабастовочной ситуации в одном из его подразделений. Среди прочего нами было проведено интервьюирование как руководителей данного подразделения (одного из горных карьеров), так и руководства всего промышленного комбината. Его данные показали, что эти две группы руко­водителей склонны по-разному интерпретировать причины сложившейся ситуации. Руководители самого подразделения считали, что она является результатом непосредственного неблагоприятного воздействия объективных факторов — условий труда, его организации, недостатков в стимулировании труда и др., которые в результате порождают и неудовлетворенность людей работой, и требования с их стороны, провоцирующие увеличение напряжен­ности и конфликтности. В высказываниях и оценках ситуации опрошенными руководящими работниками комбината происходящие события интерпрети­ровались в контексте субъективных факторов — позиции непосредственного руководства филиала — преследовании ими своих индивидуальных личных целей, влияния отдельных лидеров и т. д. Тем самым, по мнению вышестоя­щего руководства, ответственность за создавшуюся сложную ситуацию в под­разделении несет непосредственное руководство, а по мнению последнего, де­ло в тех аспектах организации труда, на которые оно не может иметь влияния и за которые отвечает общее руководство комбината.

Таким образом, результаты разных исследований подтверждают, что ти­пично образы «другого» пристрастны и отражают тенденцию к возложению ответственности за конфликт на «другого» и наделению его «плохими» чер-

282 Часть II. Феноменология конфликтов

тами, с помощью чего обесценивается его позиция и усиливается своя. Тем самым противопоставление «Я — Другой» (как и «Мы — Они») выполняет защитную функцию.

Нормативные регуляторы

Традиционно описания и исследования конфликта акцентируют внимание на двух его аспектах — предметном, связанном с проблемой конфликта и ее решением, и эмоциональном, отражающем чувства и переживания участни­ков конфликтной ситуации. Эти два «измерения» конфликта выделяются в работах как отечественных, так и зарубежных исследователей.

При этом из поля зрения часто выпадает «третья реальность» конфликта — конфликт как социальная ситуация с ее главными атрибутивными свойства­ми — ценностно-нормативными характеристиками. Это качество конфликта, как правило, не является предметом отдельного внимания, а его проявления «размыты» между «деловым» и «эмоциональным» измерениями конфликта. Если они и рассматриваются, то лишь как позитивный или негативный фак­тор развертывания двух других реальностей конфликта — «деловой» и «эмо­циональной».

Ю. Хабермас считает, что мир обыденной жизни людей состоит из трех пе­ресекающихся, но различных миров: 1) объективного мира деловых отноше­ний; 2) социального мира с его нормами и оценками и 3) субъективного мира чувств людей, их надежд и т. д. Соответственно, объективный мир — это мир наших целесообразных (в значении ориентации на достижение целей) дейст­вий и поступков. С субъективным миром мы находимся в экспрессивных от­ношениях, допускающих выражение нашего внутреннего мира. С социаль­ным миром человек связан нормативными отношениями, что, по Хабермасу, означает существование неких легитимных критериев его поступков и выска­зываний (Монсон, 1992). Прилагая свои рассуждения к коммуникативной ситуации, Хабермас показывает, что в этих трех мирах мы как бы говорим на трех разных языках, во всяком случае, наши речевые высказывания выполня­ют разные функции (табл. 8.6).

Таблица 8.6. «Миры», их отношение к действительности и соответствующие функции речевых действий (фрагмент табл. Хабермаса, цит. по: Монсон, 1992)

Опираясь на вышеприведенные рассуждения Хабермаса, мы можем за­ключить, что в конфликте как фрагменте обыденной жизни отражаются все

Глава 8. Конфликтное взаимодействие 283

три «мира»: «объективный», «нормативный» и «эмоциональный» («экспрес­сивный»).

Нормативность в социологическом понимании — это объяснительный ключ к фактам единообразия в человеческом поведении. «Социальная нор­ма — это то, что, независимо от индивидуальных оттенков... делает поступки разных людей с различным субъективным значением этих поступков для каждого индивида действием определенного типа. Это и есть "социальное в действии"...» (Современная западная социология, 1990, с. 228).

Таким образом, если мы хотим понять конфликт как социальный феномен, мы должны прежде всего обратиться к его нормативной природе. С понятны­ми оговорками по поводу уместности подобной аналогии можно сказать, что, сравнивая конфликт людей и поединок животных, мы можем увидеть в по­следнем и борьбу за свои «интересы», и «экспрессию», но «человеческим» кон­фликт становится именно в силу своих социальных, нормативных аспектов.

Общепринятое понимание нормативности связывает с ней представления о должном, желательном, тем самым фактически задавая различные стандар­ты поведения. Латинское слово погта означает руководящее начало, правило, образец (Философский энциклопедический словарь, 1983, с. 441). Нормы за­дают не только действия людей, но и их взаимные ожидания. Общество под­держивает соблюдение норм, одобряет нормативно санкционированное пове­дение и разными способами борется против отклонений от нормы.

Т. Парсонс подчеркивал, что связующим элементом общества являются «основополагающая общность ценностей и доверие к тому, что и другие бу­дут выполнять правила игры. Без этого нельзя заключить ни один социаль­ный контракт и не может сохраниться ни одно общество. Можно выразить ту же мысль по-другому, сказав, что общество в основе своей представляет со­бой нормативную общность» (Боглинд, 1993, с. 44-45).

Традиция использования понятия нормы позволяет вычленить три аспек­та нормативности. Во-первых, нормы обеспечивают возможность обоснова­ния человеком своего поведения, «у человека есть побуждение обосновать свое поведение таким образом, побуждение представить его как поведение определенного типа — нормативное» (Бобнева, 1976, с. 167). Во-вторых, как уже указывалось, нормы задают определенные стандарты поведения. Нако­нец, нормы имеют общественно-исторический, культурный характер, и «со­держания и способы нормирования различны в разных культурах» (Соколов, 1972, с. 137).

Итак, нормативный аспект конфликта наиболее явным образом проявля­ется в трех главных отношениях:

1) стремление участников конфликта к нормативному обоснованию своих
позиций и действий;

2) существование правил конфликтного взаимодействия;

3) существование культурных и этических норм конфликтного взаимо­
действия.

284 Часть II. Феноменология конфликтов